# На самом деле

Мария Юрьевна Чепурина

А Петр Первый-то ненастоящий!

Его место, оказывается, занимал английский шпион. Агент влияния, столкнувший Россию-матушку на кривую историческую дорожку. Столкнувший с дорожки прямой, с дорожки верной. Но ведь на нее никогда не поздно вернуться, правда?

Что будет, если два студента-историка заскучают в архивном хранилище? Что будет, если поддельный документ примут за настоящий? Не иначе, власти захотят переписать историю государства российского. А если изменится прошлое страны — что будет с её настоящим и будущим?

А будет все очень бурно, масштабно и весело. То есть весело будет тем, кто за этим наблюдает с безопасного расстояния. Ну как мы с вами…

## 1

Год назад Марине пришлось чистить зубной щеткой кости… Какие? Человеческие, конечно! О том, что ее заставят делать в этом году, страшно было даже подумать.

Лето кончается, откладывать больше нельзя. Санкции самые жестокие. Два года жизни могут полететь насмарку. Без высшего образования нет ни хорошей работы, ни денег — и нет независимости. Нужно потерпеть пару лет. Конечно, если сил хватит. Вот только хватит ли? Последнее время Марине нередко казалось, что ещё чуть-чуть — и её собственные косточки окажутся под чьей-нибудь зубной щёткой.

Марина вышла из автобуса. Открыла синий зонт. Противный, уже практически осенний дождик и разлившиеся лужи совершенно не оставляли шансов добраться до места, не испачкав туфли, а быть может, и колготки. Колготок Марине было особенно жалко.

— Девушка, можно к вам под зонтик? — игриво спросил прохожий мужчина.

Год назад тоже лил дождь, и мужланы на улицах пытались познакомиться. Марина отвечала им, что чистит человеческие кости зубной щеткой, и мужланы отставали.


Да, год назад Марине сказали, что ее ждет бумажная работа. Но ее обманули!

Дверь тогда открыла женщина.

— Гляди-ка, какая нарядная! — резко констатировала она. — И костей ты, наверно, боишься. С человеческим материалом, разумеется, не работала.

Кажется, в этих словах прозвучало презрение вроде того, какое в тысяча девятьсот восемнадцатом году красноармеец мог бы испытывать к белому: «Эх ты, буржуйский сынок! Ты и коровников-то не чистил ни разу в жизни, небось!»

— Ну, входи! — сказала женщина.

Марина чуть не упала в обморок. Душная комнатка, где она оказалась, была сплошь застроена стеллажами, а те, в свою очередь, ломились от картонных коробок, безобидный вид которых, наводил, однако, на самые мрачные подозрения. На полу стояла коробка с костями. На ней красовался череп, повернутый наиболее отвратительным, наиболее жутким своим местом: нижней дыркой, той самой, где крепится шея. Потом Марина немного привыкла к виду человеческих костей, но это шейное отверстие до самого конца рождало в ней жуткие ощущения.

Воздух в комнатке был спертый: какой-то умник врезал толстые решетки между рамами, поэтому форточка не открывалась. Стоял сладковатый запах. «Меня сейчас стошнит!» — подумала девушка.

В комнату вошла Светка. Марина подумала с надеждой: может быть, вдвоем будет не так страшно? Женщина сняла с одной из полок коробку с древней этикеткой «Клюквенные пряники „Заря“». В том, что эта этикетка сохранилась, было что-то угрожающе-циничное.

— Мышечные ткани давно разложились, — приободрила начальница Марину и Светлану.

Она извлекла из коробки малую берцовую и продолжила давать инструкции. Зубной щеткой надо было аккуратно смахивать с кости то, что, по словам начальницы, являлось «просто грунтом», выкладывать разобранный скелет на стол, затем вытряхивать из коробки оставшийся песок с частицами праха и вновь возвращать неприкаянные останки в коробку из-под клюквенных пряников.

— И главное, — продолжила женщина, — носовые перегородки. Они очень хрупкие. Пожалуйста, осторожнее с ними. Кисточка здесь.


Интересно, в этом году будет так же жутко? Светке хорошо, она свою повинность уже выполнила. Пару дней назад по телефону она сообщила Марине:

— Все совершенно ужасно! Хуже, чем в прошлом году с костями!


Конечно, у Светкиного страха глаза безразмерные. Год назад после ухода начальницы у нее началась истерика. Минут пятнадцать, сидя над коробкой с чьими-то останками, она, вся красная, тупо ржала, обшаривая безумными глазами комнату и время от времени икая. Помощи ждать было неоткуда. Так что пришлось взять из ящика какую-то костяшку и начать елозить по ней щеткой. Когда Светка успокоилась, Марина успела вычистить полчеловека.

Руки, ноги — ерунда. А вот череп — работа не из легких. Весил он обычно килограмма два, а то и все три. При этом держать чью-то бывшую голову приходилось одной рукой: во второй, разумеется, была щетка. Первым делом следовало вытряхнуть (обычно сквозь глаза и шейное отверстие) остатки мозга, обратившиеся в труху. Потом обработать поверхность. В носу постоянно застревал мусор, поэтому Марина тратила едва ли не по полчаса на эту деталь, которую начальство полагало настолько важной. Непросто было с челюстью. Марина скоро обнаружила, что кое у кого зубы готовы были сниматься в рекламе пасты. У других скелетов рот был полностью гнилым. А третьи зубов вовсе не имели. Этих третьих после прохождения через руки Марины становилось все больше и больше. Стоило только разок провести щеткой по челюсти, как белые жильцы ее осыпались в ящик для мусора, украшенный этикеткой «Доширак». Приходилось доставать их и отряхивать. Светка так ни разу и не прикоснулась ни к одному из черепов: их очищала Марина. А Светлана сидела, отвернувшись, закрыв лицо руками и дожидаясь, когда череп уберут от нее подальше.

Но скоро они привыкли. Начали весело болтать о своем, возясь с костями, обсуждали флирт и сериалы, занимаясь чисткой позвонков. Сначала складывали кости аккуратно. Но вскоре — с подачи Светки! — громыхали так, будто это не останки человека, а железный лом. Один раз даже уронили коробочку с младенческими останками за комод, полный выдвижных ящичков с непонятными надписями. Наверно, они так там и лежат до сих пор, эти детские косточки. Да будет комод им пухом!..

Женщина, встретившая подруг, была единственной представительницей своего пола в этой злосчастной конторе. Ее коллеги, в основном немолодые, были не прочь пококетничать с отбывающими повинность девушками. А еще они были не прочь опоздать. Как и Светка. Несколько раз явившаяся вовремя Марина оказывалась в конторе одна и проводила долгие минуты, даже часы наедине с горой трупов. Впрочем, нет, их было трое: учтем и зубную щетку.

В те моменты, когда контора всё-таки наполнялась работниками, в «мертвецкую» к Свете с Мариной нередко заглядывали мужчины. Чаще всех ходил один пузатый. Он шутил про Йорика и спрашивал: «Ну, что сказал покойник?» Светка хихикала. Марина однажды спросила:

— Скажите, для чего все это нужно? Чем провинились эти несчастные?

Ответа она не добилась.


Здание было серым, мрачным. На крыльце курили люди. Девушка взялась за ручку двери.

Возле гардероба висела табличка с надписью: «Вход в верхней одежде запрещен!». Марина начала расстегивать плащ.

— Вы к Лидии Васильевне? — спросила гардеробщица.

— Да, к ней.

— Второй этаж. Поднимайтесь.

— А плащ?

— Там разденетесь.

— А зонт? Он мокрый.

— Не нужен мне ваш зонт, — сказала гардеробщица.

На вешалке внутри ее владений одиноко висела чья-то мужская куртка.

Марина поднялась по лестнице. Атмосфера была явно угрожающей. Высокий потолок, узкий коридор, облупленные стены с надписями: «Служебный вход», «Служебный лифт», «Служебный туалет», «Вход строго воспрещается!».

На подоконнике красовался одинокий фикус. Каждый из его листочков был покрыт толстым слоем пыли. Рядом помещалась желтая табличка с надписью, которая развеяла последние надежды: «Цветы не трогать!».

Студентка исторического факультета Марина поняла, что архивная практика в этом году будет нелегкой.

## 2

Андрей снял очки, аккуратно протер их и надел снова. Мир вокруг стал четче: пустой зал, десять столиков, вид из окна на какую-то вечную стройку. Ничего плохого, но и ничего хорошего. Пограничное состояние. Привал. Перегон. Рубикон. Андрею казалось, что жизнь должна измениться к лучшему. Если не в следующем месяце, то через один, если не к осени, то к зиме. И обязательно, непременно в этом году! Мир вот-вот обещал стать прекрасным.

Андрей закончил работу над диссертацией.

Если честно, не полностью. Нужно поправить кое-какие абзацы, оформить введение, добавить цитат из источников, найденных в самый последний момент и победоносно соответствующих выводам работы. Отредактировать, пересмотреть сноски и список литературы… Но в целом работа закончена.

Андрей сел за стол. В течение трех часов он пытался прочесть отвратительный почерк бергфохта, совсем недавно бывшего бергшрейбером и что-то писавшего в обербергамт на четвертинке листа.

Из-за цен на бумагу в Петровской России все буквы бергфохта были размером с букашку; с пером управлялся он плохо, ибо в молодости пережил нападение разбойников, а теперь был человеком пожилым. Поэтому Андрей смог прочитать лишь отдельные слова: «бью челом», «государь мой» и «кончились деньги». Кто был автором эпистолы, стало понятно после исследования сургучной печати, красновато-коричневой нашлепки, сохранившейся на обратной стороне листа — неожиданно для себя Андрей припомнил, что этот рисунок ему знаком.

Андрею казалось, что он обнаружил ценнейший источник. Он чувствовал это интуитивно, не понимая, откуда взялось ощущение находки. Лучший документ всегда попадает в руки перед самой защитой, когда текст диссертации уже готов. Или когда пора сдавать папки и уходить из архива (закончились деньги, срок пропуска, командировка, месячный лимит закрепления документов за определенным исследователем). Что делать? Забыть о письме — хоть на время, ну, годика на три, до докторской — или продолжить попытки прочесть его? Выбрав второе, Андрей подчинился не долгу, как мог бы решить человек, от науки далекий, а охватившему его любопытству.

Он пытался подступиться к тексту и так и эдак. Знающие люди говорили, что плохие почерки порой можно прочесть, повернув документ под углом. Вот только под каким углом — обычно выявляли эмпирически. Андрей вертел листок кругом, смотрел и вверх ногами, и немного набок — без толку. Может быть, оставить лист в покое и побегать вокруг стола? Андрей припомнил, как один известный историк говорил, что будто бы читает документ с конца в начало, так понятнее. Попробовал. Бесполезно.

Прошло полчаса. «Бьюсь как рыба об лед!» — с огорчением подумал Андрей. Не везет, как обычно!

Андрею с рождения не везло.

Самым главным невезением в жизни аспиранта явились его имя и фамилия. Класса до девятого он жил спокойно, изредка побиваемый резвыми друзьями за очки и слишком умный вид. А потом Андрей узнал, что в мире существует еще один человек по фамилии Филиппенко. Человек, с которым у Андрея совпадали не только фамилия, но и инициалы: только того Филиппенко звали не Андреем, а Александром.

И, что самое важное, Александр Петрович Филиппенко был знаменитостью. Предметом споров. Скандалистом. Аферистом. И кумиром для массы поклонников.

Знаменитый Филиппенко называл себя историком, и полки книжных магазинов ломились от его трудов: «Новый взгляд на Киевскую Русь», «Вся правда о Мамае», «Египет, которого не было», «О чем врут учебники», «Исправленная хронология индусов» и тому подобное. В этих и других книгах Александр Филиппенко развенчивал злодейский заговор историков, заставивших граждан нашей страны поверить в то, что полководец Ганнибал и Карл Великий жили некогда на свете. Первый, если согласиться с версией «Новейшей хронологии», был ни кем иным, как дедом Александра Сергеевича Пушкина, арапом Петра Великого, случайно, по ошибке переписчика, попавшим в древний мир. Да, кстати, изначально имя этого арапа звучало, разумеется, Каннибал: ну, всем известно, что евреи тайно приносят человеческие жертвы, а ведь звали-то несчастного Абрамом. Что до Карла, то личность известного франкского императора была сфальсифицирована марксистами, желавшими увековечить память их великого учителя. Стоит ли объяснять, почему популярность трудов Филиппенко была громадной?

Призвание свое Андрей осознал, когда ему было лет десять. Он помнил дни рождения всех своих одноклассников, потому что каждая из дат совпадала с историческим событием. Лешка, например, родился в день пленения Паулюса под Сталинградом, Витька — в годовщину Невской битвы, именины Машки приходились на дату убийства Александра Второго и Влада Листьева. Алгебру и химию Андрей не любил. Из физики он помнил только, что закон какого-то Кулона был открыт в тысяча семьсот восемьдесят пятом году, а закон какого-то Шарля в тысяча семьсот восемьдесят седьмом. В чем состояли эти законы, Андрей так и не понял. Лишь недоумевал: почему французы занимались этой ерундой, если приближалось взятие Бастилии?

Что за жизнь ждала в стенах университета однофамильца Александра Филиппенко? Андрея с громадным трудом зачислили на исторический факультет. Приемная комиссия не знала, что делать: Андрей отлично ответил на вступительных экзаменах, но как быть с его фамилией? Историк Филиппенко — да это же даже смешно звучит, какой-то оксюморон! Первый курс стал для Андрея настоящим испытанием. Группа смеялась, от шуток вроде «Это не ты написал?» было невозможно защититься, девушки не смотрели в его сторону. Спустя два года Андрей все же подружился с девушкой с факультета. Он даже сделал ей предложение. Девушка ответила, что лучше станет Дураковой или Пупкиной, но только не Филиппенко! Секретарь деканата иронически хмыкала, выписывая Андрею справки. Каждый новый преподаватель непременно отпускал насчет его фамилии какую-нибудь колкость: в основном, одну и ту же. Незнакомые ребята в гуманитарном читальном зале библиотеки то перешептывались, то ржали, завидев однофамильца «разоблачителя». Словом, жизнь была кошмарной.

Поступив в аспирантуру, Андрей было понадеялся, что все его мучения остались позади, ведь он стал «коллегой», а не просто «уважаемым», как иронически адресовались к студентам бывалые преподы. Но не тут-то было. Невзирая на его специализацию — ранняя Российская империя, — Андрею поручили семинар по древнему Востоку у первокурсников. Ему пришлось сражаться с новичками: они смеялись, он в ответ свирепствовал, заставляя их выписывать на карточки не только цвет и форму стелы Хаммурапи, но и точные ее размеры. Первокурсники ненавидели Андрея, за глаза дразнили «сочинителем», «писателем», «фантастом» и другими нехорошими словами. Постепенно аспирант стал замечать, что бесится просто от звучания собственной фамилии. Он возненавидел строчку в своём паспорте. Короче, получалось, что проклятый лжеисторик завладел его жизнью.

Андрей терпеть не мог преподавание. В то, что можно научить кого-либо чему-либо, он не верил, считая, что учиться можно только самостоятельно. Во время чтения лекций Андрей понял, что упрощает материал, расходится с программой, хочет посвятить студентов в сущность историографической дискуссии, на которую нет времени. И девчонки все время хихикают! Нет, его стихией было вовсе не преподавание. Он любил научную работу. Среди тяжелых папок с пожелтевшими бумагами, среди бурых закорючек, на поверку оказывающихся автографами вершителей судеб, среди сухо пронумерованных дел и описей, скрывающих в своих недрах людские жизни и смерти, — вот где был истинный дом Филиппенко.

Каждый день с девяти утра до пяти вечера Андрей проводил в архиве. Это был небольшой провинциальный архив, фонды его не содержали громких документов, но Андрей полагал: там, где никто не копал, больше шансов найти что-либо ценное. К тому же здесь было тихо, не то, что в читальных залах московских архивов, где никогда нет свободных мест, где озабоченные читатели бормочут всякую ерунду, а издерганные хранители то и дело устраивают истерику по поводу неправильно составленных требований или плохо заполненных строчек в журнале учета посетителей.

Нет, работал Филиппенко в одиночестве. Правда, поначалу в читальном зале архива вместе с Андреем сидел странный старик. Он сопел и шмыгал носом, но, к счастью, уже давненько не появлялся. Андрей превратился в царя (самодержца, кагана, хедива, султана) читалки. Он мог даже есть здесь, хотя, разумеется, ему это воспрещалось. Но мозг чем-то должен питаться, столовая в архиве отсутствовала, а для ресторанов Андрей не имел ни желания, ни денег, ни времени.

Так что он вынул из сумки свой термос, большой бутерброд с колбасой и сырок, уже надкушенный два дня назад. Аккуратно расставил всё это на столе, так, чтобы не допустить загрязнения письма от бергфохта, и начал искать то яичко, которая мама, сварив сегодня утром, так настойчиво предлагала ему взять с собой.

Неожиданно из коридора донеслись шаги.

«Черт! Лидия Васильевна! Опять идет спросить какую-нибудь ерунду! Ну что ей не сидится-то, а?!»

Испуганный Андрей, уже предчувствуя позор и, может быть, изгнание из архива за еду в читальном зале, мгновенно смахнул весь свой обед обратно в сумку. С глухим стуком плавленый сырок упал ему под ноги. Андрей нырнул под стол на его поиски.

Когда он выпрямился, держа в руках вывалявшийся в пыли комок, так и не ставший аспирантским обедом, то увидел, что в дверях читального зала стоит девушка.

— Здравствуйте! — сказал Андрей, смутившись.

— Здравствуйте! — ответила она.

Она вошла в читальный зал и села за соседний столик. Можно подумать, в зале было недостаточно мест, чтобы устроиться где-нибудь подальше!

«Интересно, я смогу при ней поесть?» — подумал аспирант.

Девушка была миловидна, хотя внешность ее не соответствовала тем стандартам, что так ревностно соблюдают западные фильмы или модные журналы. Мягкий овал лица, забавно удивленный взгляд из-под высоких бровей, нос — может быть, немного слишком крупный; тонкие губы, вечно улыбающиеся, словно у Гагарина, из-за загнутых вверх кончиков. Короче, идеальный облик клоунессы, если светло-пепельные волосы покрасить в рыжий цвет.

«Что-то есть в ней то ли от Натальи Нарышкиной, то ли от Авдотьи Лопухиной», — машинально решил Андрей, не зная, продолжать жевать при девушке или начать снова читать дурацкое письмо дурацкого бергфохта.

— А что, — спросила новая соседка, — тут всегда так малолюдно?

— Да, — сказал Андрей. Вообще-то он был не прочь побеседовать. Мозги следовало разгружать хотя бы время от времени. — Неделю я вообще один просидел.

— Что, кандидатская?

— Да. Вот, работаю.

— Кажется, у вас лежат бумаги восемнадцатого века. Петровская империя?

— Она самая.

— Забавно! Моя тема тоже затрагивает этот период!

— Ах, вот как! — Андрей улыбнулся.

Если при знакомстве звери нюхают друг друга, то ученые спешат узнать названия диссертаций, сферы интересов. «Запах» у Андрея и у девушки был общий.

— Меня зовут Анна.

— А я Андрей. А вы не будете против, если я поем?

Она была не против. Анна перешла на пятый курс и тоже помышляла об аспирантуре, так что сразу завалила без пяти минут кандидата множеством вопросов. Тот жевал и отвечал одновременно. Что и говорить, внимание ему льстило!

— Пишете диплом? — спросил он деловито.

— Нет, статью для конференции. Представьте, у меня на это ровно трое суток! Для заявки текст не попросили. Ну, вот я и дотянула до последнего.

— Понятно, — протянул Андрей. — Я знаю, каково это. Писал за вечер. Какие используете источники?

Анна назвала.

— Э, ну это я смотрел.

— И как? Неинтересно?

— Ну, зависит от того, что вы ищете. На мой взгляд, если честно, ничего интересного. Общие места. Официоз.

— Я все-таки взгляну, — сказала Анна. — Посмотрю, раз заказала. Обещали принести.

Андрей, услышав это, спешно спрятал термос и остатки обеда. Вскоре появилась Лидия Васильевна, работница архива, держащая в руках несколько папок. Одним глазком он наблюдал, как Анна ставит подпись в книге выдачи, а после вновь углубился в свою эпистолу.

Минута? Десять? Полчаса? Андрей так и не понял, сколько прошло времени с того момента, как его соседка села за стол, раскрыла папки и зажгла настольную лампу.

Она вскрикнула, как будто увидела змею.

Андрей вскочил.

— Блин, что это такое? — громко прошептала девушка.

Потом громко сказала:

— Андрей! Вы это видели?

Спустя минуту девушка и юноша, выпучив глаза, смотрели на старинный документ и бормотали:

— Нет, такого не бывает…

— Чудеса…

— Не понимаю…

— Как это возможно? Бред какой-то!

— Это же сенсация!

## 3

В комнате номер пятнадцать работали несколько человек. Марина остановилась у двери, оглядывая горы папок, гадая, кто из сотрудников может быть Лидией Васильевной, и стесняясь войти. Наконец, её заметили.

— А, практикантка! — сказала дородная дама почтенного возраста. — Вот, бери халат. Надевай. Я сейчас допишу, и пойдем.

«Началось!» — поняла с отвращением Марина. Халат был черным, как антипригарное покрытие сковородки. Нет, дернул же ее черт пойти на исторический! Диплом-то, он после любого вуза диплом, высшее есть высшее, для менеджера в фирме совершенно не важно, какая специальность значится в какой-то бумажке. Зато таких ужасных практик в других вузах не бывает, наверняка не бывает!

Марина надела мрачный балахон поверх прозрачной блузки, посмотрела на начальницу, заметила ее дурную прическу, ощутила свое превосходство и немного приободрилась.

— Будешь работать в четвертом хранилище. Там уже проходит практику один из ваших студентов, — сообщила ей Лидия Васильевна.

«Ну, хоть компания будет», — решила Марина, покорно идя за начальницей. Они спустились по лестнице, дошли до конца коридора. Здесь находилась комната, где за столами сидели четверо сотрудников, походивших на персонажей советских комедий из жизни конторских работников. Через этот «офис» лежал путь в хранилище.

Лидия Васильевна открыла тяжелую дверь. Некто в черном халате стремительно спрятал мобильник, вскочил с места и начал развязывать шнур на связке папок. Марина его даже и не узнала сначала. А узнала — не поверила своим глазам.

Да это же Боря! Борис Новгородцев из группы И-300. Он нравился Марине с первого курса: важный, задумчивый, с круглым младенчески-гладким лицом и печальными голубыми глазами. О, как о Боре хотелось заботиться! О, как хотелось кормить и согревать! Гладить по головке, чесать за ушками и тыкать носиком в грудь. Марина не раз представляла себе это действо. Мужчина был ей нужен послушный, толковый, непьющий и правильный. Боря как раз таким и казался. Вот только учился он в другой группе и тусил с парнями, которых Марина не знала. Приблизительно раз в месяц она встречала его в коридоре истфака. Здоровались — и только.

— Привет, — сказал Боря.

— Борис, объясни Марине ваши обязанности, — попросила начальница.

— Конечно.

Они проведут вместе неделю! А может, две?

Или три? Если бы Марина знала, что Борис проходит здесь практику, то начала бы работать раньше.

А впрочем, она все успеет. Вдвоем. Взаперти. В темной комнате! О, ей хватит и трех дней!

Часом позднее Марина сидела на стуле, смотрела в бумажку и скучно бубнила:

— Восемьсот четырнадцать. Отчет по основной деятельности Новотрубного завода за 1956 год.

— Есть, — говорил ей в ответ Борис.

— Восемьсот пятнадцать. Пояснительная записка к отчету по основной деятельности завода, — продолжала девушка.

— Угу, — мычал Борис и перекладывал еще одну подшивку.

— Восемьсот шестнадцать. Социалистические обязательства завода на 1957 год. Первый том.

— Есть!

— Второй том.

— Тоже есть.

— Третий. Четвертый. Десятый. Восемьсот двадцать шестое. Документы о представлении к званию ударников по цехам Новотрубного завода.

— Вот они, родимые.

Работа называлась сверкой фондов. Связки в десять толстых папок приходилось снимать со стеллажей, перетаскивать на стол и сверять по описи, в которой каждой папке — по-архивному говоря, делу — соответствовал свой номер. После этого папку следовало завязать снова, водрузить на полку, не забыв при этом, что дела идут по возрастанию снизу вверх, и взять следующую. Придумать что-то более занудное было невозможно.

Стеллажи стояли в два ряда, от пола до потолка, так что между ними можно было играть в прятки. Кое-где висели лампочки в решетчатых «намордниках»: их тусклое сияние могло выхватить из тьмы лишь два-три стеллажа, и свет включали только там, где рылись. Три стола вдоль главного прохода и два стула составляли обстановку. Окон в помещении не было.

— Мы как будто в бомбоубежище! — поделилась ощущением Марина.

— Слишком много горючего материала, — заметил Борис.

Если сидеть тихо, то можно услышать разговоры архивистов в соседней комнате. Они обсуждали шмотки — как свои, так и чужие — и решали, выпить чай сейчас или попозже. Часто говорили о политике, ругая власть, чего бы та ни делала. Еще сильней ругали оппозицию. Но во время перерыва, с часу и до двух, за дверью стихло: архивисты ушли на обед. Практикантам перерыв не полагался, поскольку их работа кончалась в два часа пополудни. Но Боря с Мариной тоже решили отдохнуть. Борис, сев на стул, положил голову на отчет какой-то районной сберкассы и уснул. А Марина листала дела. Удивлялась, до чего же аккуратно, чисто, без помарок выписаны перьями красивые крючочки в многочисленных томах. Советские чиновники, как древние китайцы, вероятно, получали удовольствие от вечного писания букв и цифр. Смета завкома, отчет завкома, стенограмма заседания завкома: «Слушали… постановили… слушали… постановили… слушали… постановили… вышел нетрезвым, не был допущен к работе… учитывая чистосердечное раскаяние…»

После перерыва Боря оживился. Он завел с Мариной светскую беседу о погоде, но неожиданно перешел на тему ошибочного мировоззрения европейцев и тупиковости буржуазного уклада жизни. Боря отмечал, что если русский скажет: «У меня есть кошка», отмечая факт со-бытия (он так и выражался!), то какой-нибудь пендос, конечно же, заявит: «Я имею кошку», транслируя на окружающий мир инстинкты потребителя, владельца. Вежливо кивая, Марина думала о том, что результат на первый раз неплох. Потом она спросила, есть ли у Бори девушка, но беседа снова склонилась к теме противостояния с миром Запада, а затем и вовсе перешла к таким частным вопросам, как свержение буржуями Хусейна и Каддафи, необходимость братания с Сербией и проблема вступления Турции в Евросоюз.

Немного освежила разговор находка документа номер два из первой описи 638-го фонда. Пожелтевшая бумажка с выцветшими буквами от пишущей машинки предлагала читателю «Список профессий черной металлургии, в которых применяется женский труд». Марину привлекли профессии «крючёчник», «землесей», «долбёжник», «младший травильщик», «старший тянульщик», «прокольщик дыр в рельсах», «шнуровой» и «шишельник на малых и средних шишках». А Борис хотел бы поработать «краскотёром», «волочильщиком железа», «подшивальщиком головок», «коногоном», может быть, «раздирщиком листов» и «водоосмотрителем», «намотчиком», а главное — «машинистом паровоздуходувок», потому что он не представлял себе, что это за устройства. При прочтении названия специальности «носчик номеров плавок» и девушка, и парень зарумянились. «Хороший знак!» — подумала Мари на, радостно открыв для себя, что эротичным местом может быть не только номер-люкс дорогой гостиницы, но и хранилище областного архива. После ей пришло на ум то, что, окажись она вдруг в тысяча девятьсот тридцать втором году, откуда будто бы родом обнаруженный документ, Марина вряд ли потянула бы профессию долбёжника. Скорее из нее бы получилась «пробоноска» или «чаеварка-кубогрейка». Значились еще какие-то «браковщица» с «мешальщицей» — но странно, разве Сталин не расстреливал тех, кто делал брак и мешал работать правильным пролетариям?

В общем, первый день работы на практике вселил в Марину надежду. «Боря будет мой!» — оптимистически думала девушка, снимая черный балахон. Потом взглянула на свои ладони. Они стали серыми от пыли.


Минуло три дня, и настроение Марины изменилось. Любые попытки завязать беседу Новгородцев сводил к проблемам русской идентичности, упадка либеральной мир-системы, ущербности постмодернистского дискурса, к Данилевскому, Леонтьеву и Дугину. К последним политическим новостям. Ну, в крайнем случае — к историографии. Естественно, Марина могла немного поддержать беседу, но беседовать с парнем своей мечты ей хотелось совсем не о политике.

Может быть, все дело в халате. Разве можно соблазнить мужчину, если на тебе подобная одежда? Обойтись без униформы было невозможно: черная пыль тотчас погубила бы любой наряд. Но любовь, как известно, найдёт выход из любой, даже самой затруднительной ситуации. Закупив десяток пар чулок (телесных, черных, белых, розоватых, в сеточку, с узорами), Марина стала менять их каждый день. Она также ежедневно изменяла стиль прически, макияж, который становился ярче, гуще, толще; пахла лучшими духами и ходила по хранилищу на шпильках, увешенная бижутерией. «В общем-то, никто и не заметит, если сделать балахон чуть короче», — подумала Марина однажды. После этого она провела весь вечер за не свойственным для себя занятием — рукоделием, стараясь сделать так, чтобы после практики халатик снова можно было отпустить.

Марина тёрлась вокруг Бори, без конца вертелась под ногами, попадалась на глаза, невзначай дотрагивалась, задевая его то одним, то другим своим местом. Она садилась на стол, демонстрируя ножки. Смотрела взволнованно. Вздыхала томно. Улыбалась игриво. Громко хвалила Бориса за его высказывания о политической жизни и про загнивание Запада. Читала ему отрывки из отчета по основной деятельности института ОММ — охраны материнства и младенчества. В отчете говорилось про роды, и, возможно, Новгородцев мог бы хоть ненадолго перестать думать о судьбах родины, а обратить свои мысли к тому, что касается размножения. Особенно увлекательным и эффективным показалось Марине секретное, предназначенное только для врачей методическое письмо 1957 года о противозачаточных средствах. Читая, что пренебрежение женщин контрацепцией основано главным образом на незнании деталей нового указа Верховного Совета СССР, предписывавшего предохраняться, Марина все еще надеялась, что Боря станет хоть чуть-чуть более игривым, обратит внимание на ее чулки. Она с тоской смотрела на набитые бумагой стеллажи и думала о том, как классно было бы спрятаться где-нибудь там, между полок. А Борис ее искал, искал бы… И нашел бы! А она бы защищалась толстым делом — например, отчетом о торжественном открытии завода, пуске первых тракторов… Защищалась, но он победил бы.

— Рекомендовать противозачаточные средства в соответствии с культурным уровнем супругов, — прочитала практикантка.

В хранилище вошла Лидия Васильевна.

Сначала Марина думала, что начальница опять хочет что-нибудь ей продать. Особа, руководившая практикой, без конца пыталась сбыть кому-либо что-либо из известных косметических каталогов. Именно поэтому в комнате за дверью сегодня во весь голос обсуждали проблему выбора шампуней.

Но начальница пришла с заявкой от читателя. Читатель в зале был всего один — Марина это знала, — тот очкастый парень со своей смешной фамилией. Иногда ребятам приносили его требования на новые дела. Тогда им полагалось отыскать сначала фонд по номеру, ту полку, где лежали документы, потом, конечно, опись — если она есть. А дальше та же самая морока: стаскивать с полок пыльные связки, ковыряться в них в поисках указанного дела, класть карту-заместитель, на которой нужно было записать фамилию читателя, и снова все завязывать, рассовывать, распихивать, вдвигать и поднимать. Удобнее было с новыми делами, помещенными в коробки вместо связок: там откинул крышку, отсчитал на ощупь нужный номер, вынул — и готово!

После этого заказанное дело относили в комнату этажом выше, как раз над «офисом» с четверкой архивистов. Там был вход еще в одно хранилище. От студентов требовалось вписать в журнал фамилию читателя и номер выданного ему дела, а затем оставить папку на столе. В читальный зал практиканты не ходили. Лидия Васильевна сама выносила дела историкам. Она же приносила из читалки те документы, что были им уже не нужны.

— Ничего себе! — произнесла Марина, когда Боря притащил кипу дел. Их надо было расставить по местам. — И как он умудрился все прочесть?

— Так это ж интересно, — сказал Боря, открывая папку. — Может быть, и мне Петром заняться? Фонд 115. Ага, фонд князей Заозёрских!

— Ты уже изучил каждый фонд? — удивилась Марина.

— Нет, просто читал в каталоге. Похоже, усадьба князей была неподалеку. Забавно!

— Что там? Покажи!

И Марина придвинулась к Боре так близко, как только возможно.

В руках его было письмо, написанное каким-то Прошкой. Оно замечательно пахло источником, древностью: даже Марина, не слишком большая фанатка науки, пришла в восхищение. И самое главное — неведомый Прошка писал из самого Лондона! Два практиканта прочли документ без усилий: курс палеографии проходили весной, студенты помнили его очень хорошо. Главное из того, что нужно для прочтения скорописных русских текстов, можно было усвоить за час. Если знаешь буквы «В», «С» и «К», то можно уже ничего не бояться. Символ вроде знака Близнецов из астрологии — буква «веди». «Слово» — просто вертикальная полоска. А если их две штуки — это «како».

— Да он был в Великом Посольстве! — воскликнул Борис. — Ничего себе, круто!

— Наверное, слуга или кто-то в этом роде?

— Грамотный больно…

— А пишет, похоже, невесте. Ой, как романтично!

«Свет мой фройлейн Софьюшка» — такими словами Прошка начинал свою эпистолу. Выражений ненашинских нахватался. Видимо, он был из благородных, раз имел невестой Заозёрскую — иначе как попасть письму в архив князей? Прошка оказался «волонтиром» — добровольцем, как и некто Петр Михайлов, ехавшим учиться. В каждой строчке автор изливал жалобы. Ему приходилось строить корабли, потея под ярким солнцем с жутким инструментом, ему приказывали плавать на построенных кораблях по морю, что хуже в десять раз, поскольку страшно («приплыли четвёртого дня с Божьей помощью»). То он мучился отсутствием парилки («свиньи немцы суть изрядныя»), а то жестокий царь велел пить горькое вино и нюхать отвратительный табак. Прошка страдал, но домой отпроситься не мог. В конце письма он клялся невесте, что свадьбу сыграют тотчас, как он вернется в Россию. Конечно же, если останется жив в жутких Европах.

— Ой, кошмар! — хохотала Марина.

А Боря сказал:

— Да, вот так насаждались в нашей стране чуждые народу западные порядки! — И девушка вспомнила, что Новгородцев не терпит всего, что исходит от Запада.

Тут ее и осенило: Борю следует брать не чулками, а бурной идейной поддержкой.

— Конечно! — сказала Марина. — Ведь реформы внесли столь ужасный раскол в наше общество. Сделали из церкви бюрократическую организацию. Сбили Россию с пути. Стоили множеством жизней простых россиян! Петр Первый — антихрист! Его, говорят, подменили в посольстве!

— Ну, что ты несешь-то!? — воскликнул Борис, поначалу как будто довольный ее ходом мыслей. — Байки тупые раскольничьи! — Затем смягчился: — Ну да, если б кто-то открыл, что Петра подменили, забавно бы вышло.

— Может быть, еще откроют?

— Разве только Филиппенко! — рассмеялся Боря. — Но не тот, что в читалке, не наш, а понятно какой… Ладно, надо еще документы по полкам расставить.

— Давай завтра? — попросила его девушка. — А то так неохота…

— Завтра тоже будет неохота. Мне, по крайней мере.

— Почему?

— Ну как же! У меня завтра день рожденья!

«Ага! — решила Марина. — А вот я тебе такой подарок сделаю, что сразу в меня влюбишься!»

## 4

Борис родился в один день с Иваном Грозным, поэтому свой день рождения он любил. С утра уже прикидывал, что, как и в чьей компании будет пить под вечер. Только вот обидно, что в праздник надо просыпаться спозаранку и тащиться в пыльную контору. Нет, в архиве были интересные вещи: например, дела студентов университета, поступивших на истфак в двадцатые годы. Все они писали о себе, что из рабочих или из бедняков, но выглядели на старинных черно-белых фотокарточках весьма по-кулацки. Поэтому Борис не очень уважал их, хотя и подумывал в будущем написать диссертацию по материалам их автобиографий и экзаменационных работ.

Сталинистом Боря не был. Так, чуть-чуть, не больше, чем все мыслящие люди в его представлении. Борис вообще симпатизировал многим идеологиям: и по отдельности, и вперемешку, и параллельно, и последовательно. Он был убежден, что думать о судьбе родной страны необходимо. Только вот никак не мог понять, какой она, судьба, должна быть и что именно полагается о ней думать.

Из пеленочно-сосательного детства детства Борис помнил, что Ельцин был мучеником и борцом за счастье нации, что когда-то продавщицы магазинов выкладывали перед ним свои товары, бесчестно припрятанные, и продавали их народу. Когда Боря научился думать самостоятельно, сменил зубы с молочных на коренные и стал спорить с одноклассницами о власти, его тезка уже вышел из моды. Новгородцев с возмущением наблюдал, как нелепо Ельцин дирижирует оркестром, как не может перелистывать страницы своей речи на виду у западных коллег и телекамер, и вслед за взрослыми твердил: «России нужна сильная рука!»

Подарок, который получил Борис в канун Нового двухтысячного года, когда Ельцин объявил на всю страну, что уходит в отставку, был лучшим из тех, что парень получал за всю свою жизнь. Борис ликовал. Будущее рисовалась в самых ярких красках. «С новым веком! С новым президентом!» — повторял он, наплевав, что век пока что старый.

Пару лет спустя, когда дурацкий возраст приказал Борису с чем-нибудь бороться, он решил выступить против нового президента, обличить бесправие журналистов и стал пользоваться словосочетаниями «независимая пресса», «нарушение прав человека» и «тоталитарный режим», не особенно задумываясь над тем, что слова сии означают. Борис любил свободу. Нравились ему и усы Киселева, и дизайн канала НТВ — прикольный, зелененький. Впрочем, этого подростку оказалось недостаточно, чтобы действительно превратиться в либерала.

Вскоре Боря понял, что ошибался. Киселев отпустил бороду, борцы за демократию покинули канал, оставив там зеленые шары, а Боря Новгородцев стал бороться против англичан, бандитов и клеветников России, укреплять вертикаль власти. К сожалению, и это вскоре показалось Борису неинтересным. Скучно стало воевать дома с родителями, с компьютером или соседом. Новгородцев поступил на исторический факультет университета, так и не решив, за кого он будет голосовать, а ведь до его совершеннолетия оставался всего лишь год!

И вдруг Борис посмотрел фильм о Че Геваре! Это оказалось чем-то вроде любви с первого взгляда. У Бори слетела крыша. Нет, глаза открылись. Нет, нет, лучше молнией ударило! Практически забросив посещение лекций, Боря перестал бриться, взял в привычку валяться на диване, проклинать капиталистов, слушать «Команданте навсегда», жестоко мучая соседей, и читал, писал, мечтал о революции. Он собрал вокруг себя компанию товарищей, добавив к вышеперечисленным занятиям распитие алкоголя и курение сигарет. Ребята написали письмо кумиру, налепили на конверт марок на тридцать рублей и любовно вывели: Cuba, La Habana, Fidel Castro Ruz. Фидель им не ответил. С горя леваки стали пить еще больше, окончательно превратившись в неформалов. Поэтому после первой сессии Бориса чуть не отчислили из университета. Испугавшись не на шутку, Новгородцев отложил партийную работу, признав, что наука важнее. Через месяц от былого увлечения остались только знания фактов из истории революционного движения. Стремление бороться за свободу, равенство и братство стало казаться глупым, непривлекательным, детским. «Хорошо, что я родился двадцать пятого, как Грозный, — думал Новгородцев, — если б день прождал, то вышло б как Сен-Жюст. А он мне зачем?»

Во время второго семестра Борис читал сочинения Лимонова. Потом он даже думал бриться налысо и бить «цветных» на улице. По сути, крайне правые ребята отличались от крайне левых только тем, что не бухали, не употребляли наркотики и следили за здоровьем. Но вскоре Боря понял, что спортивным можно быть и без фашизма. Зачем себя обманывать? Ведь драться с инородцами, бросать овощи в лицо начальству, ходить на демонстрации Борис не будет. Борис — теоретик.

Главной проблемой Новгородцева, наверное, было то, что он любил думать, рассуждать, с дотошностью ученого вгрызаться в сочинения идеологов и спрашивать: «Как так?», «Разве так возможно?», «А вот это по каким источникам?». Анализировать смысл фраз, которые произносил. Наблюдать соотношение слов и действий или действий и их эффекта. Замечать то, что авторы плакатов не учили орфографии, ораторы не знают риторики, борцы вообще читают одни только sms-ки, всем им, вероятно, даже не знакомы имена Бодрийяра, Дебора, Маркузе. Боря был историком. Поэтому любому утописту, реформатору, борцу за революцию и контрреволюцию он уверенно мог сказать: «Братишка, все, что ты предложил — уже было. Вот в таком-то веке. Вот в такой-то стране. И закончилось провалом!»

И только традиционалистская идея еще не была опровергнута историей, не взорвана набором неоспоримых фактов, не дискредитирована глупыми адептами. Свой, отдельный путь России. Жизнь не по правам, а по природе. Честное неравенство. Религия. Мораль. Преимущество долга над выбором. Святая власть мужей, отцов и президентов.

Боря уважал Ивана Грозного. При нем был написан «Домостой». Но самое важное: с ними обоими — и с Иваном Грозным, и с Борисом — в один день родился граф Сергей Семенович Уваров, автор лозунга «Православие, самодержавие, народность», идеологической опоры царской власти девятнадцатого века. Это вам не «Мир, труд, май»! Заветные три слова бегущей строкой сияли на экране компьютера Новгородцева.


Когда в свой день рождения Боря пришел в архив, гардеробщица не обратила на него никакого внимания, уткнувшись носом в газету. Борис прочитал заголовок: «Гитлер умер в Аргентине в 1956 году!». Представив себе, как фюрер сидит на пальме в окружении обезьян, и усмехнувшись студент отправился в хранилище. Он опоздал, но Марины тоже еще не было на работе. Стол, где накануне они вместе занимались сверкой фондов, был пуст, хотя вчера там точно оставались документы. Лишь какая-то бумажка оставалась на столе: одиноко белея на самой его середине, она так и просилась в руки.

Борис надел халат, неспешно подошел к столу и взял документ. Ничуть не удивился, что это оказалось письмо от Прошки из Лондона. Оно, как и положено, было завернуто в чистую бумагу, где значились номер и название документа. «Надо положить ее на место!» — подумал Борис. Машинально открыл обложку и взглянул на письмо…

Это был не тот документ, который они изучали накануне!!!

То новое письмо, которое возникло вместо старого, имело очень странное начало: «Государыня царица Софья Алексеевна!». Борис оторопел. Прочтя письмо, оторопел еще больше. Вот о чем там говорилось.

Прошка — этим именем по-прежнему звался автор послания — строил корабли в Голландии. Прошка намекал, что он только притворяется добровольцем, а на деле агент Софьи, который послан следить за царем Петром. Согласно его сообщению, ночью на 10 генваря 7206 года от сотворения Мира ему, Прошке, не спалось: страдал морской болезнью. Днем, девятого, оставив своих попутчиков в Голландии, десятник Петр Михайлов сел на корабль, плывущий в Англию. Царь взял с собой шестнадцать «волонтиров» да несколько слуг. Корабль был прислан лично герцогом Оранским — новым властителем Альбиона, призванным из Голландии после долгих лет революционных перипетий. Прошка, разумеется, понимал, что путь в Англию может быть очень опасен, еще и поэтому он не мог сомкнуть глаз. Ночью Прошка услыхал какой-то шум в каюте у царя. Прокравшись и заглянув в нее осторожно, шпион пришел в ужас. В помещении было два Петра. Один без движения лежал на полу, второй же, чрезвычайно на него похожий, стоял в окружении немцев (то есть англичан или голландцев). Далее Прошка утверждал, что немцы свиньи. Он клялся Софье в вечной преданности и на том заканчивал.

Новгородцев стал рассматривать листок, глядеть его на свет, тем самым убеждаясь, что бумага действительно трехсотлетней давности, ощупывать сургучную печать и вглядываться в почерк, бывший на удивление разборчивым.

В этот момент из-за стеллажей с громким воплем «С днем рождения!!!» выскочила Марина и выстрелила хлопушкой. Придя в себя, Новгородцев решил, что поздравление слишком уж американское, а потому оно ему не нравится. Конечно, вслух он ничего не сказал об этом, так как был человеком воспитанным, но догадался, откуда появилось новое письмо.

— Что, нравится? — спросила девушка.

Да, Боря должен был признать: два года обучения в универе не прошли даром для Марины. Он чуть не купился.

— Здорово владеешь языком, — сказал Борис. — Ну, этим, архаичным. И перо отлично держишь. У тебя есть гусиное перо?

Марина засмеялась:

— Нет, перо железное, от бабушки осталось! Догадался про бумагу?

— Как я понимаю, ты нашла пустой листок в каком-то деле. И, наверно, вырвала. Ай-яй-яй.

— И даже не один! Взяла с запасом!

— Возмутительно.

— Оцени печать! Это не сургуч, а просто краска! На балконе оставалась от ремонта! Видишь, вот накапала, немного подсушила, процарапала рисунок — вроде как печать!

— Долго же ты трудилась, — сказал Боря.

— Весь вечер! Захотелось сделать тебе сюрприз! Прикольное письмо получилось, правда?

— Просто сногсшибательное.

— Это подарок. Тебе сколько лет исполнилось? Девятнадцать?

— Девятнадцать, — Боря улыбнулся. — Спасибо. Повешу на стену в толстой рамочке.

Подарок в самом деле оказался впечатляющим. Пожалуй, самым приятным и неожиданным в жизни Бориса — в смысле, после ельцинского, конечно. Видимо, Марина положила на него немало сил и времени. С чего бы ей так делать? Боря наблюдал за девушкой последние три дня и сделал вывод, что она немного странная и очень суетливая. Сегодня ее мелкие каштановые кудри опять были уложены иначе, чем вчера. Студент сначала думал, что Марина непостоянна — отчего стал относиться к ней более настороженно, чем раньше, — но затем припомнил собственные поиски идеи и решил быть снисходительным. Заметил Новгородцев также то, что макияж его знакомой был не по-дневному ярким, парфюм не по-архивному вызывающим, а огромные ногтищи — большевистски-красными. Борису это сразу не понравилось, поскольку он, как приверженец всего традиционного, любил особ забитых, скромных и босых. Ну, то есть, он не то что бы уже любил одну из них, а просто примерял подобный образ, взятый из трудов учителей, на знакомых женщин. Позже Новгородцев рассудил, что, может быть, Марина влюблена. Вероятно, в того, кто дарит ей сережки и браслеты, тоже каждый день разные. Новгородцев простил свою сокурсницу за легкомыслие и понял, что, наверное, она идет на свидание после работы.

День пошел обычно. Боря и Марина обнаружили в фондах детских учреждений крайне интересные сценарии новогодних утренников и во время перерыва читали их по ролям. Закончив, как обычно, в два часа, задолго до закрытия архива, нежно попрощались, поболтав минут пятнадцать о концепции Броделя, и Борис пошел домой. Пить водку. А Марина, вероятно, — на свидание.


Следующий день был не только днем рождения Сен-Жюста, но и годовщиной Бородинской битвы по старому стилю. Борис опять немного опоздал — минут на сорок. Гардеробщица читала газету с заголовком «Гитлер похоронен во Вьетнаме!». Боря поздоровался и поспешил туда, где ему давно уже надлежало быть.

Путь в четвертое хранилище архива проходил мимо читального зала. Боря из любопытства заглядывал туда и каждый раз видел, что в читальном зале никого нет, кроме тощего очкарика.

Но сегодня в читальном зале вместе с ним занималась девушка. Они сидели рядом за столом, о чем-то шепотом разговаривали и смотрели в какой-то документ. Потом очкарик встал, схватил документ, стал разглядывать его на свет, а девушка принялась что-то доказывать, размахивая руками. Боря вдруг одновременно захотел смотреть на девушку и при этом поскорее отвернуться, спрятаться, убежать.

Они встречались в университете. Это ведь она так сладко пахла в тот раз, стоя перед ним в бесконечно длинной очереди в столовой. И из деканата, чуть не стукнув Бориса дверью по носу, вышла именно эта девушка. Это было год назад. Тогда Борис всего боялся, особенно заходить к начальству: первокурсник, что тут скажешь! Она вышла из деканата смело, была старше. Он даже и не думал с ней знакомиться: девушки для Бори были на третьем месте после родины и науки. Просто эта незнакомая красавица ему запомнилась, Новгородцев думал, будто он давно знаком с ней; даже казалось, что девушка ему улыбается, приветствует его при встрече.

Раньше Боря никогда не видел незнакомку рядом с парнем. Когда очкарик («Филиппенко!» — вспомнил Новгородцев) снова сел с ней рядом, Борису почему-то стало неприятно. А потом он увидел, что волосы девушки заплетены в косу. Довольно длинную. В его группе девушки носили джинсы, были коротко острижены и вовсе не походили на идеал послушной русской женщины. А эта…

Вспомнив, что и так прилично опоздал, Борис пошел в хранилище.

Марина сидела на рабочем столе с ногами в сеточку, похожими на окорок в авоське. Нити, вероятно, отпечатались на коже, и если снять колготки, то ее ноги останутся в ромбик. Такой некрасивый, красноватый ромбик, похожий на плетение проволочных заборов, которые продаются в рулонах для огораживания дачных участков. Потом Борис подумал, что она, похоже, взяла у Лидии Васильевны другой халат: наверно, потому что старый замарала. Новый был уж очень короток. Наверно, по размеру не нашлось. Боря мысленно пожалел Марину за то, что ей приходится носить одежду не по размеру, и решил делать вид, что не замечает её разлинованых голых ног.

— Как дела? — поинтересовалась Марина.

— Все нормально. Хорошо отметил день рождения. Выпили с товарищами вчера.

— А им понравилось письмо? Ну, в смысле, мой подарок? Ты его им показывал? — допытывалась девушка.

— Я вчера его забыл. Надо сейчас же письмо в сумку спрятать, а то снова забуду.

— А где оно?

— Да вроде на столе вчера лежало.

— Я не видела…

— Хм…

Боря и Марина обыскали хранилище. Письма нигде не было.

## 5

— Бред какой-то! — в пятый раз сказал Андрей.

— А может быть, открытие?

— Какое там открытие!? Это чьи-то глупые шутки! Ха! Петра Первого кто-то подменил! Скажите еще, что он антихрист!

— Ну, Андрей, вы сами посудите! Что за шутки, зачем, для чего? Лидия Васильевна, что ль, шутит? Откуда здесь взяться злоумышленнику? Зашел с улицы, от нечего делать сочинил документ, подсунул в папку и убежал? Ну что за ерунда?!

— Ерунда то, что вы считаете, что Петра Первого подменили англичане во время Великого Посольства!

— Да какой смысл подделывать документы, хранящиеся в провинциальном архиве?! Кому это выгодно?

— О, поверьте, Анна: тот, кому это выгодно, непременно отыщется, как только эта липа будет обнародована!

— Ну почему липа?! Вы смотрели опись: «Дело № 29. Письмо от Прошки к Софье. 15 янв. 1698 г. 1 л.»

— Ну и что?

— А то, что если кто-то захотел подкинуть в наш архив подделку и проник в хранилище, то опись не подделаешь просто так!

— Опись, опись… Да кому она нужна! Подделать, если надо, можно всё, что пожелаешь!

— Но вы прочитали письмо и утверждаете, что его язык — это язык семнадцатого века, а реалии — достоверные.

— Но, Анна! Представим, что Петра и правда подменили. Что получается? Да получается, что последующие императоры, Елизавета Петровна, сын Анны Петровны — Петр Третий и все его потомки вплоть до Николая Второго тоже, с позволения сказать, поддельные! Династия Романовых была нелегитимной! Два века вся страна жила под ложными царями!

— Это исторические факты, подтверждаемые источниками! Об этом должна узнать общественность — таков наш долг ученых!

«Тоже мне ученый! — подумал Андрей. — Диплом сначала защити!»

А вслух он заявил:

— Наш долг — во-первых, хорошо проверить рукопись. А во-вторых… Знаете, Анна, по-моему, гипотеза о похищении совсем в духе того, что пишут в желтой прессе для публики вроде здешней гардеробщицы!

Убеждённый, что науке чужды эпатажность и сенсационность, аспирант считал, что подлинный учёный должен быть зануден, непонятен и традиционен. Ведь традиции — опора прогресса.

Анна с ним не согласилась:

— Вам просто не нравится сама идея похищения! Но против фактов не попрешь! И раз уж оказалось, что царь Петр был ненастоящим — мы молчать не будем! Я, по крайней мере. Кстати, вы вчера сказали, что возьмете с собой образцы филиграней.

— Да, конечно, образцы я принес. И уверен, что мы обнаружим несовпадение!

— Что ж, посмотрим! — заявила Анна.

«Вот девчонка! — вновь подумал аспирант. — Наивная и при этом самоуверенная! А может, она обычная карьеристка?»

Но ему и самому было интересно. Вчера вечером, когда Анна обнаружила этот документ, Андрей чуть с ума не сошел. Первый раз в жизни в прямом смысле слова не верил своим глазами. Они прочли письмо раз десять. Ночью Андрей не сомкнул глаз. Внезапно, в три часа, ему пришла в голову идея, что окажись и вправду, что Петр — ненастоящий, то что он станет делать со своей диссертацией? Испуганный, он встал, нашел альбом, где содержались филиграни разных фабрик, делавших бумагу в старину, с трудом дождался утра и рванул в архив так рано, что явился за час до открытия.

— На бумаге есть водяные знаки, я смотрела! — важно заявила Анна. — Значит, она старая, дофабричная!

— В девятнадцатого веке документы тоже подделывали, — с достоинством ответил Андрей.

Но знаки были аутентичные. Автор написал свое послание на осьмушке, так что филигрань, вернее, ее обрезок, находилась в углу листка. Андрей довольно ловко приложил письмо к окну и быстро срисовал узор на кальку. Вышла четвертинка некоего герба: две лапы льва, хвост бубликом и щит, который держит зверь, точнее, его кусочек. На щите, по-видимому, были три креста. Пролистав альбом, Андрей на самом деле обнаружил этот образец. Это был герб Амстердама. Стало быть, голландская бумага, видимо, семнадцатого века. В предреформенной России пользовались именно такой бумагой.

— Ну и что вы теперь скажете? — спросила Анна, торжествуя.

— Ничего, — ответил Филиппенко. — Мы имеем дату, ранее которой документ не мог быть создан. Но он мог быть создан после этой даты. Например, вчера. Позавчера. Сто, двести лет назад. Когда угодно. Где угодно. Ну, и кем угодно. Вам ведь читали лекции о способах датировки?

Анна, разумеется, обиделась.

— Ну, ладно, извините, — пошел на уступки Андрей. — Вы же сами понимаете… Ну и что — бумага! На ней хоть я могу писать. Сургуч подозрительный. Печать странная… Короче, это липа! Доказать пока не могу, но чувствую! Скажите вот, к примеру, почему царевна Софья, получив подобное послание, его не обнародовала?

— Да она его не получала вообще! Как будто вы не знаете, как медленно тогда ходила почта! Начался Стрелецкий бунт, всех перевешали. А Софью — в монастырь.

— Допустим. Хотя, в общем-то, до Стрелецкого бунта оставалось полгода — срок достаточный, письмо вполне успело бы. Ну, ладно, задержалось. Почему оно находится в архиве Заозерских?

— Ох, Андрей, но это же очевидно! Заозерский был сторонником реформ. А может, даже сам участвовал в похищении царя! Ведь не только у Софьи был шпион в посольстве! Люди Заозерского письмо перехватили, в Голландии или в России — не так важно.

— Почему же Заозёрский его не уничтожил?

— Значит, был резон! Да и сколько можно вообще… Я не заставляю вас верить или не верить в мой источник! Занимайтесь своим делом! Вы же не Великое посольство изучаете! Ну вот и сочиняйте диссертацию! А мне, в конце концов, работать надо! Так, как я считаю нужным!

С этими словами Анна собрала свои вещички и отсела на другой конец пустой читалки.

«Может, правда Петра подменили?» — вдруг подумал Андрей Филиппенко.

И от этой мысли ему стало страшно…

## 6

Анна зашла в узкий коридор плацкартного вагона и закинула сумку на верхнюю полку. На дне сумки лежал текст выступления, подготовленный для научной конференции. Все места под нижней полкой были заняты, воздух пропитан запахами китайской лапши и растворимого картофельного пюре, а одетые в треники соседи были в легком подпитии. Не страшно! Анна ехала в плацкартном вагоне отнюдь не в первый раз. Она не пропускала конференции, относящиеся к истории России восемнадцатого века: ведь, во-первых, это возможность публикаций, нужных, чтоб повысить свои шансы поступить в аспирантуру, во-вторых, что еще важнее, такие поездки позволяли развлечься, получить новые впечатления, посмотреть страну за счет университета и пережить настоящие приключения.

Достаточно поездив, Анна знала два великих правила историка, оказавшегося в поезде. Эти правила читал им каждый лектор и на каждом курсе — между прочим, не напрасно. Анна четко понимала, что:

Первое. В купе нельзя рассказывать о том, что ты историк: сразу выясняется, что ты враг рода человеческого, тамплиер, ретроград, карьерист, участник жидомасонского заговора и злая училка истории Мариванна в одном лице, ничего не понимаешь в событиях прошлого и нуждаешься в том, чтобы соседи по купе тебя просветили.

Второе. А если так случилось, что ты все-таки нарушил пункт первый, не вступай в дискуссии о концепции скандального Филиппенко! Проверено: стоит прозвучать в каком-нибудь купе слову «история», как у попутчика, кем бы он ни был, немедленно слетает языка фамилия лжеученого. Ваш попутчик непременно спросит: «А как вы относитесь к теориям Филиппенко?» Иногда в этих словах слышится любопытство, иногда азарт, иногда провокация, иногда вызов. Спорить с филиппенковцем бессмысленно, хотя и очень хочется: ведь это все равно, что, например, расчесывать укусы комаров — будет только хуже.

Наряду с вареными яйцами, пятью большими грушами, салатом из баночки, куриными окороками, хлебом, плавленым сыром и печеньем, студентка заготовила для себя «легенду» в поездку. Сначала она думала назваться училкой, так как все равно уже почти была ею — устроилась в школу и теперь ждала лишь начала учебного года (настоящие герои ведь простых путей не ищут). Потом подумала: не стоит. Ведь в вопросах воспитания все тоже специалисты — как и в вопросах медицины. Промелькнула идея прикрыться чем-нибудь мудреным, типа инженера по ремонту холодильных установок. Отказалась Анна и от этой мысли: вдруг кто-нибудь из попутчиков в этом разбирается и решит начать беседу? Потом хотела притвориться мерчандайзером, риэлтером, логистом. Выбрала менеджера в офисе.

После случая, когда какой-то пьяный чуть не придавил ее, упав из «люльки» (ехала в Москву читать архивы), Анна приняла решение путешествовать всегда на верхней полке. Там чувствуешь себя уединенней, чем внизу, где каждый норовит присесть на твою постель, насыпать туда крошек, завести утомительную беседу. Словом, Анна быстро натянула майку и лосины, взобралась к себе наверх и стала наслаждаться путешествием. На соседней верхней полке ехала женщина весьма пышных форм, один из пальцев которой виднелся через дырку в розовом носке. Читала дама сочинение карманного формата в мягкой обложке на дешевой желтой бумаге. «Как соблазнить олигарха» — гласило название книги. «Я тоже займусь чтением!» — решила студентка и раскрыла монографию А. Б. Каменского.

— Пошли пить чай! — донеслось снизу. — Ты, зеленые штанишки. Ишь, читает! Спускайся чай пить!

На нижних полках ехали двое мужчин лет сорока. Когда Анна посмотрела вниз, один их них поспешил ласково улыбнуться и повторить:

— Ты будешь с нами чай пить?

— Нет, — сказала девушка.

Но сосед не собирался сдаваться:

— Так может, кофе?

Анна притворилась, что не слышит.

— Все читает. Умная какая. Неужели эта книжка интереснее, чем мы с тобой? А, Вася?

— Ну, тебя-то точно интересней.

— Вот привет! И это, типа, друг называется! Приехали! Эй ты, читалка, слышишь, что он мне сказал? Ты думаешь, так говорят друзья, а? Может, чаю выпьем?

— Я сначала книгу дочитаю, — постаралась отшутиться Анна.

— Всю, что ль? Нифига себе! Это же сколько читать надо, год? Может, чай сначала? У меня конфетка есть!

И с этими словами надоедливый попутчик встал с лежанки и подсунул леденец — как раз между Каменским и глазами девушки. В ответ на это Анна повернулась к нему задом.

Мужики завели беседу о чем-то своем, но спустя минут пятнадцать снова раздалось:

— Зеленые штанишки! Чай пить не надумала?

— Ни разу.

— Как тебя зовут-то?

— Анна, — буркнула студентка только для того, чтоб ее не дразнили «штанишками».

— Ну, Анна, когда мы выпьем чаю? — сразу обратился к ней сосед.

— А может, поедим? — спросил второй.

«Достали! — подумала девушка. — Еще клеить начнут! Хоть переходи в другой вагон!»

Она боролась с назойливыми приглашениями как могла долго — отнекивалась, игнорировала, даже притворялась, что уснула. Бесполезно. В довершении всего ей захотелось есть и — как назло — чайку. Пришлось спуститься вниз.

Два настойчивых соседа оказались нефтяниками. Они ехали на смену в Уренгой. Их путь начался не сегодня, так что мужики уже успели выпить, съесть и обсудить все, что могли. Новый собеседник был необходим скучающим добытчикам энергии, поэтому на девушку немедленно накинулись с расспросами: откуда, кто такая, зачем едешь, есть ли муж, а если нет, то скоро ли появится? «Прикинусь занудой! — решила Анна. — Сразу заскучают и отвяжутся». Поэтому в ответ на вопрос «Куда едешь?» студентка ответила названием конференции и, что еще ужаснее, — полным заголовком своего сообщения.

— А, историк! — вынес вердикт один из нефтяников.

— Батюшки! — охнула девушка. — Ведь мне же говорили: нельзя сознаваться, где я учусь! Сейчас начнутся расспросы про Филиппенко!

Вверху мелькнул розовый носок, исчез, а вслед за ним возникла голова дородной дамы:

— Филиппенко? Здесь что, говорят про Филиппенко? Я тоже хочу про него говорить! Он предлагает очень интересную теорию!

Правило второе Анна соблюсти сумела. Соврала, что Филиппенко не читала, ничего о нем не знает и суждений о его теориях, слава богу, не имеет. Разумеется, ворчливых обвинений в косности и узком кругозоре Анне избежать не удалось, но это лучше, чем ввязываться в дискуссию не на жизнь, а на смерть до самого Уренгоя. Когда голова на верхней полке исчезла — вероятно, ее обладательница снова погрузилась в мир грез и гламура, — мужики резонно заявили:

— Если ты историк, расскажи-ка нам историю!

— Какую?

— Да любую. Из каких-нибудь веков.

— Нам все равно, мы ничего не знаем!

— Ничего не учили.

— А если учили — забыли.

Анна, чуть поколебавшись, начала им рассказывать биографию Петра Первого.

Впоследствии этот вечер Анна не раз вспоминала с радостью. Нефтяники слушали ее с неподдельным интересом. Они сопереживали царю, который ребенком стал свидетелем Стрелецкого бунта, сочувствовали ему, когда он прятался от Софьи за стенами монастыря, когда терпел конфузию под Нарвой, хоронил детей одного за другим. Ухмылялись над ходившей по рукам Мартой Скавронской. Когда стемнело, в купе зашел пьяный дембель, взволнованно прослушал рассказ Анны про то, как Петр, стоя по пояс в ледяной воде, спасал людей с тонущего корабля, после чего заболел и умер, а затем потребовал у нефтяников сказать ему адрес его родителей в Когалыме. Дембель заявил, что за время службы забыл, где живет.

«У медиков существует клятва Гиппократа — обязательно прийти на помощь человеку, если он болеет, — подумала Анна. — Почему не сделать клятву Геродота — просвещать по истории всех, кто об этом попросит?»

Анна любила просвещение. Она осуждала ученых, которые пишут монографии исключительно для специалистов. Знания должны принадлежать народу! Анна не могла смириться с мыслью, что кто-то может прожить жизнь, так и не узнав, в чем различия между феодом и аллодом, в каком году состоялась битва при Гавгамелах и кто взял Измаил. Прав был Ницше, написав однажды фразу: «Счастье женщины — делиться». Всех своих друзей Анна заставила прочесть свои курсовые работы. Неудивительно, что идеи популяризации привели ее в школу. Студентка зашла в ту, что находилась поблизости от ее дома, спросила у директора: «Нужны учителя?», и была немедленно принята: от радости ей едва ли не бросились на шею. После возращения с конференции молодой учительнице («Педагогический стаж пятнадцать минут», — пошутил завуч) предстояло приступать к трудовой деятельности.

Увлекшись, Анна рассказала нефтяникам о письме от Прошки к Софье. Нефтяники, разумеется, удивились. Даже дама с верхней полки забыла книжку про олигархов и выслушала историю того, как англичане подменили Петра Первого от начала до конца. Шумевшая по соседству компания дембелей неожиданно затихла, и несколько бритых голов высунулись из-за перегородки. Отправившийся за чаем дедок так и не дошел до бойлера. Даже проводница на несколько минут задержалась возле купе. Вот какое впечатление произвел на аудиторию рассказ про то, как ненавистные англичане подменили русского государя!

В порыве все той же тяги к просветительству перед отъездом на конференцию Анна разместила в интернете сообщение о найденном в архиве новом историческом источнике. Историк спит — служба идет. Она едет в поезде, а люди в это время узнают новые данные из отечественной истории.

Уснула Анна в тот вечер в поезде на верхней полке совершенно счастливой.


За четыре года учебы в университете Анна успела посетить немало конференций и круглых столов, поработать в архивах и библиотеках в разных городах своей необъятной родины. Она пила чай на кафедрах истории России в Кирове, Ростове, Волгограде, выяснила, чем удобнее и вкуснее питаться в Москве, стала специалистом по столовым Челябинска, знала, где находится самое дешевое кафе в Казани и могла составить карту бесплатных туалетов Невского проспекта в Санкт-Петербурге.

С Петербургом был связан самый экстремальный эпизод научных приключений Анны. Приехав туда однажды, Анна обнаружила, что в месте, где она хотела ночевать — гостинице «ТЭЦ-7» на Кожевенной линии, — мест нет. Считая себя в некотором роде наследницей Петра, владелицей его прошлого, а значит, и настоящего, она приняла довольно смелое решение. Сдала вещи в камеру хранения Московского вокзала, оставила только полотенце и всю взятую с собой плотную одежду. С вещами в рюкзаке пошла в Музей истории Петербурга, то есть в Петропавловскую крепость: вход для студентов там бесплатный. Так как красть в унылых казематах было нечего, смотрители за ними не следили. То, что кто-то может задержаться там до закрытия, в голову им тоже не приходило. Притаившись за дверью одной из камер, «наследница» Петра Первого спокойно дождалась закрытия музея. При свете карманного фонарика она съела припасенный заранее скромный ужин, а затем, свалив шмотки на железную кровать, устроила лежанку. Ночь прошла не слишком комфортно, зато за постой не взяли ни копейки. Утром Анна надела под платье купальник, спокойно покинула крепость, вместо утреннего душа и зарядки искупалась в Кронверкском проливе и высохла по пути до центра. На углу Невского и Садовой улицы она заприметила кафе, в туалете которого можно было переодеться. Теперь до любимой библиотеки с интереснейшим рукописным отделом было рукой подать.


Анна приехала за день до начала конференции. На перроне ее встретил аспирант, представился: «Японско-вьетнамские связи девятого века», взял вещи и бодро пошел к общежитию, где жили участники.

В общежитии Анне понравилось: скрипучая кровать и прогнившие трубы ее не испугали, отсутствие соседей обрадовало, а температура воздуха, почему-то более низкая, чем на улице, стала обстоятельством неприятным, но терпимым. Анна согрелась чтением монографии А. Б. Каменского и не заметила, как уснула.

Приснилась ей чудовищная вещь: как будто она занимается любовью с тем Каменским, книгу которого всю дорогу штудировала. Было удивительно приятно, увлекательно, но всё-таки страшновато. То ли к сожалению, то ли к счастью, сон испарился в самый интересный момент.

В два часа ночи в дверь постучали. Нежданной гостьей оказалась маленькая женщина, промокшая насквозь, — доктор исторических наук, как выяснилось утром.

— Простите. На улице дождь. Я только что приехала. Меня вселили сюда.

Анна вернулась в постель и долго думала: почему ей приснился такой странный сон? Ей было чуть-чуть стыдно и при этом весело. Каменского она видела только один раз по телевизору. Не влюбилась же она в него! А может быть, во сне содержалось какое-нибудь пророчество?

Обдумав все хорошенько, Анна пришла к выводу, что сон сулил особые успехи в исторической науке. Оплодотворенная великим предшественником, юная служительница Клио должна была «родить» нечто особенное.


В ходе заседания конференции «Всемирно-исторический процесс: новейшие подходы и проблемы источниковедения» предлагалось рассмотреть вопросы новых парадигм и методологий, обсудить некоторые проблемы истории России, Западной Европы, Азии и Африки, различные аспекты самого историописания и дать определение постмодерну в рамках эпистемологии. Короче, конференция была обо всем, что угодно. Темы специально специально стараются опередить так, чтобы поучаствовать мог любой. Заявок редко бывает настолько много, чтобы оргкомитет стал тщательно отбирать участников: как правило, приглашают всех, кто присылает более-менее вменяемые доклады. Не является ни для кого секретом и то, что название конференции обычно не останавливает жаждущего признания и публикаций человека с совершенно посторонней темой доклада. Однажды Анна присутствовала на круглом столе, посвященном ранней Российской империи. Первая же докладчица объявила, что раз мероприятие посвятили памяти профессора такого-то, а он, как всем известно, занимался, в том числе, историей Южной Азии, она прочтет доклад об Индонезии девятнадцатого века. Ну и что? Конечно же, все слушали. Ученые вежливы. Их ведь тоже научили привязывать излюбленную тему к любой эпохе, к любой памятной дате, к любому актуальному событию.

Пленарные заседания конференций иногда бывают очень скучными, особенно когда оргкомитет, декан и ректор не жалеют времени, чтобы многословно расхваливать друг друга. В этот раз доклады были любопытными: один — про новые подходы в петроведении, другой — про то, что наше общество переживает упадок оттого, что большинство профессий производят симулякры, а реальный труд считается уделом неудачников. Народу в зале было много: обычно на такие заседания любят приходить знакомые ораторов, знакомые знакомых и студенты. Также среди публики сидели два солдата в зеленых императорских мундирах — рыженький и беленький. Поговаривали, что этих любителей реконструкции привлек один из организаторов — знатный ролевик. Пока шла регистрация, солдатики бродили взад-вперед по коридору факультета, радуя участников старинной внешностью. Анюте был по вкусу рыжий. Время от времени он фотографировал ораторов на трибуне.

Иногда на конференциях кормили. В этот раз, однако, было скромно, и после пленарного послали есть, кто что найдет — в столовую, в ларьки и гастроном. В общем, это даже было к лучшему. Однажды Анне «посчастливилось» прибыть на конференцию, где в первый день вместо заседаний организовали банкет. На этом замечательном банкете все напились, заставили Анну сказать четыре тоста, обещали назавтра дать ей слово самой первой, танцевали до упаду и в конце концов назвали империалисткой — ну, конечно, за Петра. Наутро обещания забылись, и по списку (где в начале шли профессора, потом доценты и так далее) Анна оказалась вновь в конце. Конечно, из-за бурных обсуждений три последних сообщения не были прочитаны: пробило два часа, и всех участников позвали на обед. Немного погуляли, там и ужин подкатил. Словом, до Анютиного доклада дело не дошло. Студентка разозлилась, собрала вещички и помчалась на вокзал — скорей домой. Хотя ее просили задержаться еще на день, дескать, завтра круглый стол, чайку попьем…

Найдя себе прокорм, Анна возвратилась в университет. Теперь настал момент для главного — секций. Их обычно было три-четыре в каждой конференции: доклады делили по тематике, чтобы не затягивать общее время и доставить каждому оратору заинтересованную публику. Номера аудиторий для каждого подразделения указывали в программках, раздаваемых во время регистрации или объявляли на пленарном.

Всё было очень скромно. Парты, за которыми сидели участники — обычные скамейки, — явно были старше Анны. Кафедра оратора была украшена страшной рожей и не менее страшной надписью «Встретимся в аду!!!», намалеванной фломастером. Чуть ниже какой-то остроумец налепил наклейку с рекламой шоколадного батончика: «Заряди мозги!». Дверь не закрывалась и скрипела. В качестве засова пробовали использовать и линейку, и молоток, и ножку стула. Будь это конференция физиков, соорудить подходящую механическую конструкцию, быть может, и получилось бы, но все приспособления гуманитариев валились на пол, отвлекая докладчиков ещё больше, чем звуки из коридора. В результате пришлось остановиться на студенте, симпатичном татарчонке. Он так и просидел на корточках, держа дверь руками, несколько часов, пока сам не был вызван на кафедру.

Как обычно, уровень докладов был разный. Иногда солидные товарищи — куда вам, кандидаты! — выходили с совершенной ерундой, как будто переписанной с учебника, с банальнейшими темами и такими же банальнейшими выводами типа: «Взгляды Ленина сложились под влиянием марксизма». Если такие номера были в начале программы, Анна любила вклиниваться с каверзными вопросами, если в середине или конце, когда сил на вопросы уже не было — предпочитала спокойно дремать за своей партой.

В этот раз доклады были посерьезнее. Иногда серьёзнее настолько, что Анюта вообще не понимала, о чём речь. Разумеется, встречались и по-настоящему интересные выступления. Кое-кто из заседавших даже умудрялся выступить в нескольких секциях, перебегая из аудитории в аудиторию и порядочно досаждая несчастному татарчонку возле двери. Тем не менее, из всех, кто был в программе, то есть заявился и прислал свои названия докладов, в реальности приехало менее половины. Остальные либо поленились, либо не имели денег на поездку.

Через два часа был объявлен перерыв и участники пили чай с печеньем на кафедре истории России. Во второй части заседания выступала Анна.

Ее сообщение называлось «Новый неопубликованный источник по истории Великого Посольства». Сначала слушатели зевали, потому что были утомлены предыдущими выступлениями. Потом резко перестали зевать, замолчали, насторожились. А пять минут спустя зашептались, громко, взволнованно, не дождавшись окончания выступления. Анна проговорила минут двадцать вместо положенных семи: ведущий забыл про регламент. Потом послышались вопросы, больше похожие на выкрики и восклицания:

— Это, что, шутка?

— Да такого быть не может!

— А бумагу вы проверили?

— Вы проводили анализ чернил?

— Вы всерьез?

— В этом есть душок какой-то спекуляции!

Следовавших за Анной докладчиков слушали вполуха. Аудитория шепталась про поддельного Петра I. После окончания докладов к Анне подошли три профессора:

— Послушайте, ведь вы же здравомыслящая девушка, — бубнил один из них. — Зачем все эти нелепости?! Что за глупая сенсация?!

— Не знаю точно, чья эта подделка, только, судя по тому, что вы сказали, документ интересен! Хочу его увидеть! Можно узнать у вас точный номер фонда, адрес вашего архива и все остальные координаты? Я завтра же поеду работать в этот архив! У меня как раз статья про староверов, про их идеи! — волновался другой профессор.

Третий, с основательным животиком, спросил:

— Придете на банкет?

— А что, он будет?

— Как же, как же! В семь часов в столовой! Приходите! Вы такая… очень умная… И ножки…

На закрытии конференции ведущие секций отметили лучшие, по их мнению, доклады. Доклад Анны не назвали: то ли из-за перебора времени, то ли из-за его сомнительного содержания. Но слух о потрясающем источнике пошел по залу, и шептались на «камчатке» именно про Анну.

На банкете ее взял под руку грузный профессор:

— Сядьте с нами! Вы меня весьма обяжете!

Анна согласилась. Все равно она никого тут не знала.

— Знакомьтесь, это самый выдающийся оратор нашей секции! — представил ее профессор перед тем, как выпить первую рюмку. А потом предложил: — Вы будете коньяк?

— Не буду.

— Очень зря. Но если вы когда-то будете коньяк — в далеком будущем… Закусывайте лимончиком. Неужели вы не пьете? Может, вы тогда и не едите? Ида Станиславовна, прошу вас, вон то блюдо! Анна, можно мне за вами поухаживать?

Профессор шлепнул Анне на тарелку три кораблика из долек помидора с ветчиной-парусами. Потом проворковал:

— А вы такая стройная! Вы как только вышли на трибуну… Нет, еще когда про Ленина спросили, я сразу понял: вы — выдающийся историк!

— Да? — усмехнулась студентка. — А из чего это видно?

— Это видно по вашей талии! — ответил профессор, заговорщицки склонившись к ее уху. — Может, коньяку? А, вы не пьете. А я выпью. А Меньшиков вам нравится?

Тем временем вся публика — а было человек, наверно, сорок — чокалась уже в четвертый раз. Сначала пили за историю, потом за университет, потом за кафедру и снова за историю, так как за первый тост не выпили опоздавшие. «Виват, виват!» — кричал доцент, который, как и Анна, изучал Петра Великого. «Вив л’амперёр!» — взревел ему в ответ другой, поклонник Наполеона, заявлявший, будто русские сами виноваты, что на них напал французский император. «Аве Цезарь!» — крякнул сухонький «античник» и закашлялся.

— Хотите колбасы? — шептал профессор. — О, знайте, вы мне очень нравитесь! По-моему, вы такая страстная… Внутри… Ого, горячее!

Столовщицы разносили жульен.

Спустя примерно полчаса доцент, кричавший громче всех, залез на стул и стал горланить свой «виват» так зверски, что Анна еле-еле слышала профессора, сидевшего с ней рядом. Между тем поклонница Робеспьера предложила выпить за мировую революцию. «Отлично!» — закричали все участники и чокнулись. Возможно, если бы предложили тост за истребление Земли, реакция оказалась бы такой же. «Правы были древние, — подумала студентка, — умный человек — всегда развратен».

— Нет, Лефорта я не уважаю, — бормотал профессор. — А де Генин — вот был честный человек! Хотите сала?

— Нет, спасибо.

— Вы так вкусно пахнете!.. Это «Дольче вита» или «Опиум»? А может, вам взять слово?

— Нет, только не это!

— Иван Петрович! Наша гостья предлагает тост!

— Отлично! Слушаем!

Анюта объявила: «За источники!» За столом что-то забубнили насчет подделок, но выпили, однако, охотно.

Наконец часу в десятом, когда профессор сообщил, что кожа ее нежная, как шелк, Анне стало ясно, что пора уходить. Компания подняла бокалы за Романовых, и кто-то, дико вращая глазами, затянул песню о Стеньке Разине.

Студентка вышла в коридор, взяла одежду. Надоедливый профессор увязался за ней следом, подал куртку, обнял, а потом сказал:

— Ужасно рад знакомству. Обязательно приеду в ваш архив.


На обратной дороге болтливых соседей не попалось. Зато сломался туалет. Ко второму туалету выстроилась толпа, и Анна решила отправиться в соседний вагон.

На нижней полке первого купе соседнего вагона Анна увидела вчерашнего профессора, упитанного и разговорчивого любителя выпить. Заметив Анну, он стыдливо спрятал под подушку книгу. Это был детектив знаменитой писательницы Тунцовой. Профессор учтиво поздоровался.

— А что вы читаете? — подколола его студентка.

— Ах, это! Исследование по массовой культуре! — заявил профессор и поспешил сменить тему разговора: — Вот, представьте: еду к вам! В архив! Проснулся нынче утром и понял, что оттягивать не могу! Невероятно интересно! Я, конечно, не верю в подлинность документа…

— Понятно! — улыбнулась Анна.

— В шестнадцатом вагоне едут трое моих коллег.

— Все в архив?

— Вы нас заинтриговали! Только знаете, не говорите так громко про архив, а то кто-нибудь услышит!

Но было поздно. Плотный мужчина с черными усами, завтракавший жареной курицей, внезапно повернулся и спросил, утирая рукой жирные губы:

— Вы историки? Читали Филиппенко?

## 7

Нинель Ивановна читала газету, где писали, что фюрер живет на Таити. Это было очень достоверно. Главным доказательством гипотезы служила следующая мысль: раз советские историки писали, что Гитлер умер, значит, он жив, ведь всем известно, что СССР — это лживое государство.

— Кхе-кхе! — внезапно раздался голос. — Можно сдать одежду?

Гардеробщица, недовольная, что ее оторвали от столь захватывавшего чтения, подняла голову. Перед ней стоял не студент и не очкарик из читалки, а высокий мужчина весьма подозрительной внешности. Черный плащ до самых пят и борода немного напугали гардеробщицу. Чтобы показать посетителю, кто тут главный, она заявила:

— Предъявите отношение! Мы без отношений не пускаем!

Несмотря на то, что проверка документов и выдача пропусков вовсе не находились в компетенции гардеробщиц, и обоим собеседникам это было известно, незнакомец ловко вынул из портфеля нужную бумагу, протянул ее Нинели Ивановне и вежливо добавил:

— Вот, пожалуйста!

В бумаге говорилось, что Институт палеографии просит позволить профессору Дроздову Виктору Петровичу работать с фондами архива для написания монографии. Две подписи, печать.

Чтобы не ударить в грязь лицом, Нинель Ивановна сказала, что дроздовский плащ она не примет, потому что сейчас у нее обеденный перерыв. В ответ профессор извинился (чем досадил гардеробщице еще больше) и, спросив, где читалка, двинулся туда.

Нет, этот тип Нинели Ивановне не понравился! Уж слишком он походил на араба, на еврея и на православного попа одновременно. Всех их гардеробщица ужасно не любила. Арабов — за то, что взрывают в Израиле, евреев — за то, что распяли Христа, а попов — за то, что скрыли женитьбу Христа на Марии Магдалине. Мерзавец, как пить дать, мерзавец!

Подумав об этом, Нинель возвратилась к газете.

Читала она постоянно и главным образом книги по истории: Пикуля, Яна, Дюма, Дэна Брауна… Их великие труды не шли ни в какое сравнение с лживыми учебниками и писаниной чванливых официальных историков. Эти очкарики, просиживавшие штаны в пыльной читалке над грудами бумаг, конечно, считали себя знатоками прошедших эпох. Но Нинель Ивановна об заклад могла биться, что знает историю лучше них. Осознание этого, не так давно бывшее лишь подозрением, по-настоящему окрепло в сознании гардеробщицы после прочтения трудов историка Филиппенко.

Да, она всегда подозревала, что официальные ученые — болваны и лжецы. Ведь все «официальное» уже одним названием вызывает неприязнь. Совсем другое дело, если вы произнесете: «новая история» или «альтернативная история». От одних этих слов веет чем-то сочным, приятным и модным. Вот, Славка, сын Нинели Ивановны, шестнадцатилетний восьмиклассник, тоже любит все альтернативное, а заслышав слово «классика», начинает зевать, хотя понятия не имеет о том, что же такое классика на самом деле. Нинель Ивановна грозила наказанием и требовала, чтобы сын читал все, что задано в школе, но в глубине души понимала, что искренне ненавидеть школу и испытывать тошноту от школьных учебников — правильно и нормально.

В свое время гардеробщица ничуть не отличалась от сына. Как всякий нормальный человек она стремилась знать две вещи: сплетни и скандалы. Все другое вызывало только скуку и безмерное презрение к тем, кто им интересуется. Тогда-то у Нинели и возникли подозрения в правоте потомков Соловьева и Ключевского. Уж очень была толстой и противной историчка, уж очень много она задавала на дом, уже очень часто ставила двойки. Слишком заумным и унылым был учебник, слишком неудобными парты, слишком холодным и неуютным школьный класс. Да и списывать у зануд, как, например, на ботанике или физике, на истории почему-то не выходило.

Позже, став работать гардеробщицей в архиве, Нинель Ивановна очень удивлялась тому, что люди сидят там за столами с утра до вечера за чтением какой-нибудь ерунды: ведь это время можно провести дома перед телевизором! Что пишут в документах, вызывавших столь бурный интерес, Нинель Ивановна не понимала. Зато люди, чем-то слишком увлеченные, вызывали у нее отвращение и страх.

Те, кто готов променять личный комфорт на открытия, на выдумки, на учебу, на революцию, на Царствие Небесное и прочее, гардеробщицу пугали. Эти люди ненормальные. Все знают, что учиться — это списывать, работать — это проводить время на работе, сочинять означает списать, купить, скачать… Нормальный человек, конечно же, умеет рассуждать о том, что норма — лишь условность, но при этом точно знает, кто ей соответствует, а кто нет.

Нинель Ивановна любила Александра Филиппенко, ведь его книги, во-первых, были прекрасно изданы. Во-вторых, он в своих трудах приводил сложные аргументы с кучей цифр — аргументы очевидно умные, но для разбора необязательные. Проработавшая двадцать лет кассиром Нинель Ивановна как человек математический, естественнонаучный, возможно, даже еще помнивший таблицу умножения, цифры одобряла: словоблудию историков они придавали смысл. Впрочем, ту часть книги, где говорилось о моделях и о формулах, она чаще всего пропускала, веря на слово, и сразу принималась читать главное. А с главным было все предельно ясно. Злая историчка ошибалась, пересказывая параграфы из учебника. Древнейшие эпохи — вот почему их труднее всего зубрить в школе! — не существовали. Бесконечные династии царей были ошибками летописцев. Большинство событий из учебников было измыслено ради введения человечества в заблуждение. Официальная наука сложилась из лживых теорий бесчестных немцев — Байера, Миллера и Шлецера. Довод достаточный, ведь немцев Нинель Ивановна не любила. Европейцы жили слишком хорошо, слишком жирно, слишком богато. Они являлись капиталистами, поэтому любить их было не за что.

Нинель Ивановна считала, что официальная история — что-то вроде религии (то есть придумала это сравнение гардеробщица, разумеется, не сама, но давно забыла, у кого его позаимствовала, поэтому и считала как бы плодом собственного творчества). Ее, науки, косные адепты чужды новаторству, они упрямо держатся за устаревшие догмы. Например, Ивана Грозного считают обязательно мужчиной белой расы. Между тем в газете недавно написали, что великий царь являлся женщиной, при этом чернокожей и лесбиянкой. Обсуждать это с кем-то, например с архивистами, Нинель считала делом бесполезным. Где им! Слишком все они зашорены! А чтобы воспринимать новаторские гипотезы, надо мыслить смело, а не просто тупо повторять за каким-нибудь ученым старцем, что Грозный победил татар на Калке… или где-то там еще.

Однажды Лидия Васильевна, хранитель, собрала работавших в архиве дам, чтоб отметить Восьмое марта по-русски, в бане. Взяли и Нинель. Попарились, выпили пива. Разговор про историю — основное занятие коллектива — завязался как-то сам собой. Конечно, гардеробщица упомянула Филиппенко. Но что тут началось! Распаренные, голые фанатки общепринятой неправды, раскрасневшись то ли от жары, то ли от злости, напустились на Нинель Ивановну, словно инквизиторы, словно тамплиеры, словно озлобленные кровопийцы-жидомасоны. Они ругали новатора последними словами, но при этом опровергнуть его тезисы, конечно, не могли. Отлично это понимая, архивистки прицеплялись к мелочам: к примеру, говорили, что Филиппенко сослался на статью, которой не существует; что он спутал двух царей; что где-то переврал цитату, заменив смысл прямо противоположным; что сказал «источники по этой теме отсутствуют», в то время, как их было множество… и все эти ошибки в одном абзаце. Позже гардеробщица припомнила, что Лидия Васильевна — еврейка, а еще одна из архивисток — вовсе Миллер по фамилии. Как тот проклятый немец, что якобы привез когда-то из Сибири «Повесть временных лет», безобразную немецкую фальсификацию. Эта Миллер, нервно хохоча и, видимо, чувствуя свое неминуемое поражение, твердила, что ее однофамилец притащил вовсе не летопись, а что-то там по этнографии. В общем, прикрывалась всякой белибердой. Было ясно: немке нечем крыть!

Дочитав статью про Гитлера, Нинель Ивановна охотно перешла к развороту. Он был посвящен скандалам в Голливуде. Только гардеробщица начала читать, как кто-то снова пробасил:

— Здравствуйте, мадам!

А, черт бы их побрал! Еще один посетитель за утро! На этот раз пузатенький и лысенький. Что-то многовато.

Мужчина протянул пальто. Нинель Ивановна не стала спрашивать у него документы, взяла пальто, недовольно вздохнула и понесла его на другой конец гардероба к крючку номер один: она любила развешивать вещи по порядку. Когда Нинель Ивановна вернулась, то вместо одного ученого обнаружила троих. Четвертый заходил в вестибюль.

— Что случилось? — удивилась гардеробщица. — То нет никого, то толпа. Будто сговорились!

— Ну как же! — весело ответил ей упитанный профессор. — Ведь у вас хранится научная сенсация!

— Сенсация?

— Именно! Нашли письмо к царевне Софье, — профессор подмигнул. — Только никому ни слова! Не исключено, что нас ждет целый переворот в науке!

Нинель Ивановна не знала точно, кто такая Софья, но догадалась, что речь идет о чем-то важном. Пузатый, обнаружив, что женщина заинтересовалась источником, с готовностью рассказал ей о документе и обо всем, что там якобы содержится.

— Да ладно, — пробурчал другой мужик, по виду тоже профессор. — Это все, возможно, ерунда. И даже точно, что ерунда. Нам просто любопытно поглядеть на эту подделку.

«Нет, не ерунда!» — поняла Нинель Ивановна, когда они ушли. Новость о похищении русского царя в интересах злонамеренных европейцев была очень в духе Филиппенко. Это значит, что теперь его теория могла стать общепризнанной. Причем через архив, где трудится Нинель Ивановна! Сладкое ощущение причастности к великому начало растекаться в душе гардеробщицы, словно варенье.

— Это что за делегация? — спросила студентка, спускаясь с той же лестницы, по которой только что поднялись четверо посетителей.

Вместе с ней спускался студент. Наверно, практиканты из хранилища решили сделать перерыв.

— Говорят, какую-то бумаженцию отыскали, что, мол, Петра Первого похитили. Вот, приехали читать, — сказала Нинель Ивановна с деланым равнодушием. — Ишь, как их много! С ума сойти, пять человек! Эдак они мне до вечера покою не дадут!

Дверь открылась, и вошел еще один ученый.

## 8

Когда поддельное письмо, случайно попавшее в читальный зал, вернулось в хранилище, Марина и Борис вздохнули с облегчением. Они надеялись, что подделку никто не заметил. Ну, взял исследователь текст, немножко посмотрел, увидел, что это не его тематика, да и отложил в сторону. А, может, и вовсе руки до этого текста не дошли: назаказывал много и что-то успел, что-то нет, да сдал всё. Ведь может такое быть? Ведь должно же?

Марина и Борис вовсе не хотели фальсифицировать научные данные. А также не хотели, чтобы их уличили в подделке исторического документа. Борису Маринин подарок уже не казался удачным, что же касается самой авторши лжеисточника, то и она больше не дорожила плодом своего творчества. Поэтому они порвали злополучное поддельное письмо на мелкие кусочки, а на место дела двадцать девять фонда Заозёрских снова водворилось настоящее послание.

Жизнь как будто бы вернулась в прежнее русло. Боря и Марина снова занимались сверкой фондов. Так как это было скучно, иногда с собой в хранилище они приносили детективы, чтобы как-то скоротать часы «работы». Результаты их труда быстро снижались, дойдя лишь до ста, а потом и до двадцать дел за день. Впрочем, это никого не волновало.

Интересные находки продолжали попадаться, но нечасто. Самыми интересными за неделю оказались документы клуба завода «Красный криолит» за пятидесятые годы, где были перечислены названия лекций и кинофильмов для пролетариев. Бориса впечатлили фильмы под названиями «Передвижная камнедробилка» и «Метод квадратно-гнездовой посадки картофеля». Он хохотал над ними полчаса. Не оставляя попыток навести Новгородцева на игривый лад, Марина спросила, на какой из лекций для рабочих он хотел бы побывать: «О дружбе», «О любви», «О пролетарском браке» или «О международном положении». Борис выбрал четвертое.

Марина не могла смириться с поражением, но все её усилия не давали ровно никаких результатов. Борис не соблазнялся, не влюблялся, даже и не интересовался ею как девушкой. Он с удовольствием общался с однокурсницей, не прочь был поболтать, один раз сказал даже: ты настоящий друг. В другой раз высказался еще лучше — ты достойный оппонент в политической дискуссии. Это было возмутительно. Другая девушка на месте Марины, вероятно, смирилась бы, догадалась, что Боря, наверно, любит другую. Но азарт и спортивная злость заставляли Марину пытаться заинтересовать молодого человека вновь и вновь.

Короче, дела Марины шли не очень хорошо. А теперь вот оказалось, что о мнимом похищении Петра ползет слушок. Даже Нинель Ивановна знает про поддельное письмо! Значит, надежды не оправдались: их «творчество» все-таки прочитали.

— Что будем делать? — спросил Боря, когда они вернулись в хранилище с прогулки.

— Как что? Да ничего! Настоящее письмо на месте. Возьмут и прочитают. «Фройлейн Софьюшка, люблю вас», все дела…

— Нет, так нельзя.

— Почему? — удивилась Марина. — Ты что, хочешь, чтобы мы подставились?

— Да нет же!

— Мы же порвали поддельное письмо!

— Ты сказала, что у тебя осталась старинная бумага. Можно сделать новое письмо.

«Он сошел с ума!» — решила девушка.

— Ты толком объясни: зачем нам вмешиваться? Зачем всех обманывать? Фальшивку разоблачат! Ты думаешь, ученые совсем болваны? Не было письма про похищение — и точка! Я тебя не понимаю.

— Но ведь письмо было. И та девушка рассказала о нем другим исследователям, раз они сюда приехали.

— И дальше?

— Выйдет некрасиво. И для нашего архива, и для девушки. Мы её подставим, понимаешь? Уже подставили!

— Боря, ты какой-то ненормальный!

В самом деле, поверить в то, что парень беспокоится о репутации архива, где его эксплуатируют, и о репутации девушки, которую он знает только по фамилии в заявке на рукопись, было невозможно. И Марина догадалась:

— Ты, наверно, хочешь, чтобы все поверили, что Петр Первый был ненастоящим царем? Собрался переписать историю?

— Делать мне больше нечего!

— Ты же традиционалист, славянофил, все такое…

— И что? Это значит, что я сумасшедший?

— Но ты же ненавидишь Петра Первого!

— Неправда, — буркнул Боря. — Я их всех люблю. Всех персонажей. И вообще люблю историю. Да как ты можешь думать, будто личные амбиции важнее для меня, чем истина! — воскликнул он напыщенно.

Марина не ответила: за дверью зазвучали голоса, и спустя секунду в хранилище вошла Лидия Васильевна.

— Ребята, достаньте к понедельнику, хорошо? — сказала начальница и плюхнула на стол штук двадцать пять заказов.

Вскоре, когда Лидия Васильевна ушла, Марина с Борей рассмотрели эту кипу. Самым первым шел заказ на дело номер двадцать девять. Далее просили почти всё из фонда Заозёрских — видимо, за компанию, чтобы войти в курс дела и выяснить происхождение документа — а также другие вещи, сплошь дореволюционные. Что ж, после выходных…

— Где бумага? — спросил Боря. — Та, старинная.

— Я в этом не участвую.

— Скажи мне, где бумага!

— Тут, в столе. Но я уже сказала, что я в этом не участвую.

— Да, понятно. Я и не прошу. Я сам всё сделаю. Это будет моя частная инициатива.

Марина покачала головой.

Борис достал бумагу и аккуратно положил в пакет. Обычно он носил в нем смешные и понравившиеся ему документы, чтобы дома снять с них копии и вернуть. Подозрений это никогда ни у кого не вызывало.

«Что происходит? — думала в отчаянии Марина. — Хорошо, если проколется. А если в самом деле всё подделает удачно?! Во что это может вылиться? Он действительно ненормальный! Но все же… такой хорошенький!»

Марина решила предпринять последнюю отчаянную попытку. Она часто слышала о том, что мужики всегда отлично чувствуют отсутствие на женщинах нижнего белья — и четко на это реагируют. Утром в понедельник нужно быстро снять с себя белье, спрятать в сумку, и… остаться совершенно голой под халатиком. Отличная идея! Должно сработать!

Настроение ее сразу же улучшилось. «Он будет мой! — думала Марина. — А подделку все равно не нарисует. Боря же теоретик. И не дурень. Подделать письмо так, чтоб его приняли за подлинник серьезные ученые, невозможно».

## 9

— Действительно, голландская бумага. Видно понтюзо, — сказал профессор, непременно хотевший, чтобы Анна научилась пить коньяк. — Можно не смотреть в альбом, мне попадались несколько листочков этой фабрики. Рисунок помню точно. Амстердам.

Отойдя от окна, он вернулся к столу, вокруг которого столпились ученые. Им пришлось долго дожидаться — сутки в поезде, потом выходные. Утром в понедельник оказалось, что сенсацию кто-то успел заказать за два часа до того, как они пришли в архив, и теперь письмо от Прошки к Софье было выдано профессору Дроздову — очень импозантному мужчине с колоритной мрачной внешностью, который сейчас сидел за столом и изучал документ. «Откуда он узнал про письмо? — подумала Анна. И вспомнила: — Должно быть, в интернете прочитал». Приехавшие ученые, к которым, видимо, с помощью того же интернета, в понедельник добавились еще несколько человек, тоже пожелавших прочесть письмо Прошки, были невероятно огорчены.

Они получили другие документы, но как можно ими заниматься, если находку века (или подделку века), ради которой они специально приехали издалека, выдали незнакомцу!

Между тем Дроздов вел себя странно. Он два раза то ли прочитал письмо, то ли сделал вид, что прочитал, нарочито водя пальцем по строкам. Потом что-то долго писал в тетрадке. Притворялся, будто переписывает источник: Анна заметила, что ученый тщательно, но не слишком удачно перерисовывает каждую букву старинного почерка, будто не может разобрать его и потому копирует. После этого Дроздов упорно, долго, тщательно щупал документ, как будто перед ним лежало платье, и профессор хотел выяснить, из чего его пошили. Дальше — круче: он стал нюхать. «Это новый метод источниковедческого анализа? — с удивлением думала студентка. — Мы такой способ не проходили. Надо будет спросить у научного руководителя». Наконец, немножко согнув письмо, как будто выясняя, насколько оно пластично, удивительный Дроздов его лизнул.

— Скажите, это подлинник, по-вашему? — спросил грузный профессор.

— Подделка, — твердо заявил Дроздов.

— Неправда, письмо настоящее! — неожиданно выпалила Анна.

— Если вы закончили работу, то, быть может, разрешите и нам ознакомиться с документом? — попросили ученые загадочного профессора.

Дроздов помялся и разрешил — с условием, что ему вернут документ к вечеру.

Итак, историки наконец-то получили доступ к непонятному письму. По внешним параметрам оно было как будто настоящим. Старая бумага с филигранями. Чернила — бурые, по виду как рез те, которыми писали в век Петра. Почерк — в духе того времени. Шпион царевны Софьи путал «иже» с «и десятеричным»; делал «Ч» и «Г» такими схожими, что их можно различить только по смыслу; букву «Я» писал то «малым юсом», то как «Е» с хвостом, то словно «Ю» с прилипшим полукругом; вместо «ОТ» вычерчивал «О» с длинной закорючкой, но «ИТ» всегда писал разборчиво. Короче, это был типичный писарь трехсотлетней давности. Едва ли не сразу ученые взялись изучать печать, но и она отнюдь не вызвала сомнений: подлинный сургуч и оттиск — настоящий, не прорисованный.

За час до закрытия историки возвратили Дроздову письмо, решив прийти завтра и, если получится, взять документ из архива, чтобы сдать на экспертизу. На лицах всех, кроме вечно веселого профессора-толстяка, которому нравилась Анна, читалась тревога.

— А вдруг письмо настоящее? — высказал сомнение, терзавшее всех, один из исследователей.

— Да ну, бог с вами, Игорь Сергеич! — ответил пузатый. — Если вещица и подлинна — это не значит, что в ней непременно написана правда. Ну, мало ли, шутка чья-то. И должен признаться, забавная! А может, дезинформация. Как вам, к примеру, такая идея: Петр вычислил шпиона Софьи и заставил его написать госпоже эту ерунду, чтобы спровоцировать её на мятеж и получить законный повод для заточения в монастырь! М-м? В любом случае, надо отметить такую находку! Говорят, Шаримжанов захватил с собой бутылочку коньяка.

— Что вы, господа, думаете о Дроздове? — спросила Анна.

— Очень подозрительный тип!

— Судя по его поведению, он вообще первый раз в жизни оказался в архиве!

— Получается, что он вообще не историк?

— Пожалуй, что так.

— А что же он делает в архиве в таком случае?

— Да пес его знает!

— Все это неспроста…

«Ну разумеется, неспроста! — подумала Анна. — Уж не подослан ли Дроздов спецслужбами? Если так, то это лишний раз доказывает подлинность находки!»

## 10

Может, это было и глупо, но Борис все время думал о девушке из читального зала. Он живо представил себе: она любит науку, тратит силы и время на исследование документов, стремится к новым знаниям, к просвещению человечества. Добывает эти знания, спешит поделиться ими с коллегами, привозит их в архив родного города, вместе с ними заказывает удивительный документ. И тут, перед всем честным народом, выясняется, что документ исчез, что в папке лежит заурядное письмо волонтира к невесте. Прощай, доверие, прощай, авторитет, прощай, научная карьера! Будущий ученый превратился в героя корпоративных анекдотов.

Борис винил себя за то, что они с Мариной нечаянно ввели в заблуждение девушку, которую он даже не знал по имени. Вероятно, закажи письмо другой историк, Новгородцев бы не расстроился. А теперь он подумал вдруг: «Когда все кончится — признаюсь ей в том, что письмо поддельное. И в любви».

Борису повезло. Лидия Васильевна, подобно многим своим коллегам, нередко бывала вредной и принципиальной по мелочам. Наплевав на то, что в архив в кои-то веки приехали люди из другого города, она сказала, что дела для них достанут только к следующему утру — хотя это и дело нескольких минут. Повезло Борису также в том, что была пятница, и выдача документов отодвинулась до понедельника. На изготовление высококачественной подделки у него было два дня выходных.

После работы Новгородцев купил в ларьке еды и сразу же, не заходя домой, помчался в библиотеку. Вернулся он домой около девяти вечера с кипой книжек по палеографии и новыми, хоть несколько сумбурными, познаниями о старинных писчих материалах.

Рассуждал Борис следующим образом. Первым делом источник стали бы проверять на возраст и происхождение бумаги: тут беспокоиться было не о чем. Дальше обязательно исследуют наличие в тексте письма реалий семнадцатом века и характер почерка. Вот этим надо заняться особо: Новгородцева учили читать источники, а вовсе не подделывать их. Кроме этого, наверное, источник подвергнут химическому анализу. Тут главная загвоздка. Чтобы не проколоться с материалами, Борис решил изготовить чернила по рецепту того времени. Нужно было также добыть птичье перо.

На вопрос матери, где он пропадал столько времени, Борис объявил, что хочет квасу. Не покупного, а самодельного. В ответ на замечание о том, что погода не располагает к прохладительным напиткам и вообще Боря вроде бы никогда ими не увлекался, он ответил, что нуждается в окрошке. Мать, как обычно, разволновалась. Она вообще всегда волновалась, если с Борисом происходили какие-либо события. Из своей комнаты он смог подслушать следующий диалог:

— Ох уж это мне славянофильство! Снова Дугина читает. Скоро пошьет косоворотку! — грустно рассуждала мама.

— Не беспокойся! — весело отвечал ей отец. — Наверное, хочет бражки! Снова левыми идеями увлекся!

Борис подумал, что, когда он начнет химичить, папа окончательно уверится, что его сын сделался анархистом и изготавливает наркотики. Иначе зачем человеку, забывшему таблицу Менделеева еще до окончания средней школы, что-то разливать по бутылочкам, варить, толочь, выпаривать?

Квас был компонентом чернил, которыми писали при Петре. Иногда его заменяли кислым медом, щами и другими старинными напитками, но париться с рецептами готовки этих варев не хотелось. Два дня квасу нужно было побродить, поэтому Борис настойчиво просил начать приготовление немедля. Можно было бы, конечно, сделать квас самому, но мама очень удивится, если Боря станет готовить: наверно, это покажется еще подозрительнее, чем неожиданное желание отведать окрошки. Покупной квас использовать нельзя: если в «старинных чернилах» будет содержаться масса ароматизаторов, консервантов и вкусовых добавок, то подделывать их вообще не имеет смысла.

Борис вычитал несколько рецептов изготовления чернил: из коры, дубовой и ольховой (срок готовности — три недели), из сажи (тут нужна камедь — пойди, найди! — и опыты с огнем, неуместные в жилой квартире), а также рецепты изготовления чернил из зеленых каштанов, черники и орехов. Имелся еще вариант с бузиной — но Борис, городской человек, не только не знал, где найти эти ягоды, он даже не представлял, как они выглядят.

Он выбрал самый простой и самый доступный из рецептов.

Весь день в субботу Боря изучал фотоснимки старинных автографов, закрыв рукой перевод, а потом сводил их при помощи кальки. Только теперь он увидел, сколько ошибок было в первой подделке! Только студентка могла их не заметить. Но теперь Новгородцев сделает все как надо.

Стараясь постичь скорописные буквы не только головой, но и сердцем, Борис обнаружил, что почерки времени первых Романовых более страстные, острые, резкие, нежели автографы восемнадцатого столетия: есть в них какая-то живость, свобода, восточный мотив. Тексты, созданные в послепетровскую эпоху, как будто писали отличницы — ровно, зажато и скучно. Округлые линии, горизонтальные росчерки: тексты эпох, когда правили немцы и женщины, напоминали Борису витрины с рядами оправ. Или толпы очкариков. «В век патриархов народ был свободным, чистым и настоящим! — подумал он, увидев в характерах почерков подтверждение своим славянофильским идеям. — А в век чинов, париков, Табели о рангах и обезьяньего подражания европейцам люди превратились в рабов с точки зрения не только историка, но и графолога».

В воскресенье с утра Новгородцев поехал на городскую окраину, где в сквере, как он слышал, росли дубы. Борис отыскал их с трудом — он плохо разбирался в породах деревьев. Вот только вожделенные чернильные орешки висели слишком высоко, чтобы их можно было сорвать просто так. Сделав безуспешную попытку влезть на дуб, студент решил, во-первых, заниматься физкультурой, чтобы быть готовым к Третьей мировой, а, во-вторых, поискать орешки на земле. Поползав под деревьями, он, к счастью, действительно отыскал несколько листьев, пораженных патологическими, с точки зрения ботаники, но полезными для писаря наростами: немного, но достаточно для решения поставленной задачи — служить для закрепления пигмента.

По пути домой Борис завернул на помойку возле родного детского садика.

— Ты рылся в мусоре! — воскликнула мама, едва он переступил порог квартиры. — Я видела в окно! Что происходит?!

Новгородцев счел за лучшее ответить правду. Сообщил, что ставит исторические опыты по палеографии. Со свалки он принес кусок железяки. Окислившись в квасе, она и должна дать пигмент.

Итак, момент настал. Борис, помолившись и осенив себя крестным знамением, приступил к работе. Кое-как растолок дубовые орешки, добавил квасу, сунул в него железяку — пусть стоит до вечера. Конечно, древний русич выждал бы день-другой, но Новгородцев должен был спешить.

Чтобы как-нибудь отвлечься, пока настаиваются чернила, и добыть себе перо, Борис пошел во двор — ловить ворон. Вороны не ловились. Он гонялся за ними несколько часов. Нашел труп замученного кошкой голубя, но выдернуть перо из мертвой птицы побрезговал: «А, ладно, напишу письмо металлическим пером! Никто не заметит».

До полудня он читал про скоропись. Вновь и вновь просматривал подлинник, который позаимствовал в архиве. Надо было максимально подделать манеру письма Прошки на случай, если вдруг сохранились и другие им написанные документы. Снова взяв кальку, Боря, словно первоклассник, переводил Прошкины буквы: «Ю», похожее на «мышку» от компьютера, «Ы» в виде кочерги, «Т» вроде рыболовного крючка, «А» наподобие ходули или костыля. Копировал ерики и каморы, делал взметы, тщательно прописывал лежащие над сточкой выносные буквы.

Как и полагается фальсификаторам, к изготовлению поддельного текста он приступил в первом часу ночи (на самом деле, ждал, когда чернила настоятся). Мысленно прося прощения у всех тех, кого обманывал, Борис с волнением обмакнул перо в жидкость и на грязном черновом листочке прописал большую «ять». Похоже, получилось! Чернила были бурыми, как им и положено. Борис вздохнул и вывел на бумаге букву «Г». Потом добавил «Д» старинным почерком. «Р» с длинным хвостиком, загнувшимся назад. «Н». «Малый юс». Над строчкой — буква «С» вниз рожками и с точкой посредине: это называется «глазком». Получилось «Государыня».

Писал он два часа. Потом достал песочек с детской игровой площадки, взятый нынче утром между делом, и посыпал свой шедевр. Ну, кажется, неплохо.

Остается самое последнее и самое преступное — испортить подлинник. Борис взмолился Богу о прощении. Оправдался мысленно пред Ним, собой, коллегами: письмо от Прошки — не такое уж и важное, печать с него — сущая мелочь. Боря взял кусочек полимерной глины, купленной в магазине для художников, размял, с усилием приложил к кружочку сургуча. Печать готова. Чтобы глина затвердела, он нагрел ее в микроволновке. После этого содрал сургуч с письма, расплавил в ложке с помощью того же чуда техники и капнул на подделку, на которой заранее сделал сгибы так, словно письмо было некогда запечатано. Поставил штамп.

Ну, все. Не отличишь.

Теперь надо выспаться.


Утром Боря пришел в архив раньше обычного, положил поддельное письмо в обложку дела номер двадцать девять и поставил на место, стараясь не думать о том, что он делает.

Когда он вернулся, Марина уже была в комнате. Она ни о чем его не спросила, просто торопливо запихнула что-то пестрое в пакет и застегнулась.

Борису показалось, что девушка ведет себя как-то странно. Она словно смущалась. Марина была суетливей обычного, смотрела испуганно, взволнованно и робко. Может быть, у нее проблемы в личной жизни? Спрашивать о таких вещах было неловко. Как воспитанный человек, Новгородцев решил снова сделать вид, будто ничего не замечает.

Марина молчала, и Боря молчал вместе с ней. От неловкости студенты активно взялись за работу. Для того чтобы найти все заказы, у них ушло не более тридцати минут. При этом Марина все время пыталась достать что-то с самого верха, но Боря, будучи джентльменом, разумеется, не мог ей этого позволить и, вежливо отстраняя, лазал на самые дальние полки. Девушка непонятно почему на это сердилась. Наконец ей все же удалось взобраться по лесенке, чтобы снять какую-то папку, пока Борис был в другом конце комнаты. Он заметил, как край халатика лезет наверх, норовя обнаружить нескромное. Новгородцев ждал, что под халатиком появится юбка, но юбка не появлялась. «Наверное, зацепилась где-то», — подумал Боря и зажмурился. Тоже как джентльмен.

Приблизительно еще с полчаса Борис и Марина занимались сверкой фондов. Боря путался, был страшно напряжен, все время думал о подделанном им письме.

— Пойду вымою руки, — объявил он в конце концов.

Новгородцев дошел до туалета, где висела строгая табличка: «Для сотрудников! Служебный! Не входить». Побрызгал на себя водой, полил на голову. Стало немного легче.

По пути обратно Новгородцев заглянул в читальный зал. Все столы были заняты — на них лежали папки. Что же до историков, то они, собравшись в кучу, глядели в документы: что именно там лежало, пояснять не требовалось. Боря снова отогнал дурные мысли. Он пришел смотреть не на ученых. Девушка, объект его мечтаний, в этот раз надела клетчатые брюки и длинную мягкую кофту. Борис подумал, что, наверное, у этой кофты существует свое специальное название, которое ему неизвестно, и первый раз в жизни захотел узнать, как называется женская шмотка. Немного полюбовавшись — не на кофту, а на девушку, разумеется, — Новгородцев снова отправился в царство черной пыли.

Там он допустил большую ошибку. Хотел снять напряжение болтовней, но не нашел ничего лучшего, как ляпнуть:

— Заглянул в читалку. Там наро-оду!

— Что им надо?

— Прошкино письмо изучают!

Марина взорвалась:

— Ах, так! Читают твою липу? Значит, все-таки ты ее сделал! Боря! Ты слепил фальшивку! Мы сидим и ждем, когда нас уличат, так? Что за… — Девушка осеклась, не в силах подобрать нужного слова.

— Нет, не уличат. Я все сделал правильно. И чернила по старинному рецепту, и печать.

— Неужели ты думаешь, что ученые не сумеют распознать, что письмо поддельное!? Они заберут листок в лабораторию! Я в субботу специально узнавала: есть специальные методы, можно установить дату по органическим процессам в чернилах, по тому, насколько они высохли. В конце концов, ты, что, не слышал выражения «радиоуглеродный анализ»?!

— Слышал.

Боря сел. Про радиоуглеродный анализ он, конечно, знал, но ведь это дорого и долго. А по органическим процессам… Квас, орешки… Они с течением времени… Нет, об этом Боря не подумал!

Он-то ведь надеялся, что документ признают подлинным, но не достоверным! Даже если кто-то и поверит в то, что Петра Первого могли похитить англичане, единственный источник не в состоянии наделать большого шума. Ученые посмеются над этим и забудут, посчитают злополучное письмо шуткой Прошки или Заозёрских. А выходит, что подделку могут взять в лабораторию сегодня же, и завтра станет понятно, что письмо липовое? И тогда начнется следствие.

— Именно так! А ты что думал? — девушка как будто прочитала его мысли.

Боря не ответил.

Наступившую тишину нарушил голос архивиста из соседней комнаты: «А я вам говорю, что немцы похитили не только Петра, но и Екатерину!» Это звучало смешно и глупо, но на этот раз студентам смеяться не захотелось.

Потом в комнату вошла Лидия Васильевна с заявками на новые дела и папками.

— Можно вас, ребята, попросить, — спросила она ласково, — остаться до закрытия? Засчитаем за два дня. Народу сколько — видели? Дела относить не успеваю.

Боря и Марина согласились.

До шести часов они трудились в том же тягостном молчании. Девушка сначала суетилась возле Новгородцева, но потом ей, видно, надоело, и она успокоилась и лишь изредка бросала на Бориса мрачные и злые взгляды. Тот никак не реагировал.

Минут за десять до закрытия Лидия Васильевна опять пришла в хранилище с охапкой сданных дел. Когда она ушла, Борис лениво поглядел на кипу дел и увидел… папку номер двадцать девять! Он так и подскочил от радости.

— Марина, смотри! А ты говорила, что письмо заберут в лабораторию!

Обычно те дела, над которыми работа еще не была закончена, вечером читатели оставляли за собой. Эти дела не относили в хранилище, а оставляли под замком в той комнатке, куда Борис приносил заказы. Обычно с каждым делом работали долго, не один день. Поэтому было странно, что историки так быстро изучили письмо и отдали в хранилище, не попросив его на экспертизу.

— Больше не дадим, — сказал Борис, обняв картонку. — Хватит с них!

Он решил назавтра же вернуть на место подлинник. Папку с липой спрятали в фонд «Красного Криолита», чтобы кто-нибудь — ну, к примеру, Лидия Васильевна — не смог найти ее легко, как в прошлый раз.

Настало время идти домой. Борис снял свой халат, накинул куртку. А Марина почему-то, расстегнув верхнюю пуговицу, замешкалась.

— Послушай… Ты иди вперед… Меня не жди, — сказала девушка.

Борис пожал плечами.

Он дошел до середины коридора, когда вспомнил, что забыл в хранилище фуражку. И вернулся.

— А-а-а!

Голая, как Ева, Марина что-то доставала из пакета. Увидев вернувшегося Новгородцева, Марина завизжала и, схватив отчет какого-то колхоза, попыталась им прикрыться. Боря испуганно таращился, не в силах отвести глаза и шевельнуться. Папка с документами «Зари советов» была крупной, но закрыть всех прелестей Марины не могла, прикрывала либо нижнюю интимность, либо грудь. Поняв, что отчет не помогает, студентка завизжала еще пронзительней, и из папки почему-то вдруг посыпались страницы, на короткий миг скрыв ее тело.

Тут Борис пришел в себя, метнулся в коридор, наткнулся на кого-то мужика с бородой, и бросился бежать.

## 11

Ключи от здания архива были только у двоих человек: у гардеробщицы Нинели Ивановны, которая частенько приходила первой, и у Лидии Васильевны, главного хранителя. Во вторник Нинель Ивановна снова пришла на работу раньше всех. Закрыла зонтик, сняла плащ, сменила обувь. Она была в не духе: накануне сына, как это часто происходило, задержала полиция за распитие в неположенных местах неположенных напитков. Оставив вещи на рабочем месте, гардеробщица отправилась в туалет. Уборная для дам была недалеко от комнаты, в которой находился вход в четвертое хранилище. У двери Нинель Ивановна как будто ощутила запах дыма. «Померещилось! — решила гардеробщица. — Или с вечера накурено? Негодники! Наверное, студенты, кто ж еще! Надо Лиде сообщить, чтоб втык им сделала».

Однако в туалете не было накурено. Вернувшись в коридор, Нинель Ивановна поняла: в архиве пахло дымом. Прижалась носом к двери: похоже, пахло оттуда. Неужели горит хранилище?!

Полминуты хватило гардеробщице на то, чтоб сбегать за ключами и возвратиться. Когда дверь в рабочую комнату открылась, запах стал намного ощутимее. Боже мой! Нинель дрожащими руками принялась искать ключ от четвертого хранилища. И то, что она увидела, открыв дверь, заставило поклонницу Филиппенко закричать от ужаса.

Все в хранилище выглядело как прежде, только теперь — в черном цвете. Угли сохранили форму папок, книжек, связок и коробок. Призраки погибших единиц хранения по-прежнему покоились на полках, закопченных, покривившихся. Остатки от столов и стульев как будто приглашали сверить фонды.

Пламени не было, и в помещении не было жарко: видимо, пожар закончился задолго до прихода гардеробщицы. Огонь пожрал, что было можно, и погас. Вот только — как он загорелся? Отчего?

Нинель Ивановна поняла: хранилище кто-то поджег! Ужасаясь, она шла и шла вглубь хранилища, будто оглохнув, обезумев от жуткого вида пожарища. Внезапно взгляд ее упал на белый клочок бумаги.

— Господи! Нинель! Ты, что, не слышишь? Боже мой! Да что же это такое?! — донеслось до Нинели Ивановны.

Гардеробщица обернулась. У двери в хранилище стояла дрожавшая и бледная Лидия Васильевна.

— Нинель! Нине-е-е-ль… — плача, лепетала она, не в силах сделать шаг вперед. — Да что же… Кто же… Как же…

Гардеробщица нагнулась, быстро подняла бумажку, вышла из хранилища и нежно, как подруга, обняла свою начальницу.

— Учуяла по запаху, — сказала она коротко.

— О господи… Да это же…

— Поджог, Лидия Васильевна. Крепись, родная. Это силы зла.

— Что!? — воскликнула начальница.

— Они. Жидомасоны. Тамплиеры. Розенкрейцеры. У них полно имен. Они повсюду. И они нам угрожают. Посмотри-ка.

На клочке бумаги, который нашла на полу Нинель Ивановна, готическими буквами было написано: «ILLUMINATI».

— Что это такое? — простонала начальница. — О господи! Меня же теперь посадят…

— Новое название их секты, — важно объяснила гардеробщица. — Вернее, одно из них. Черная метка.

Хранительница, бледная как полотно, медленно сползла по стенке, осела на пол и, окончательно потеряв сознание, завалилась на правый бок.


Архив закрыли. Приехала полиция. Допросили всех — Нинель Ивановну, Лидию Васильевну, работников, студентов. Опросили людей, живущих рядом. Тщетно. Никто ничего не видел, не слышал, не знал. Да и как было увидеть, если у хранилища нет ни окон, ни отдельного входа?! Судя по всему, пожар произошел ночью или поздним вечером. Но ведь вчера, когда все уходили, никаких источников огня в здании архива, а уж тем более в хранилище, не оставалось. Их там и не было никогда! Что же могло случиться? Если это был поджог, то каким образом преступник сумел проникнуть в помещение, не сломав дверей и не оставив следов? Следствие смогло сказать лишь то, что ни взрывчатки, ни бензина, ни иных горючих веществ на месте происшествия не обнаружено.

— Наверное, проводка. Мы, конечно, будем разбираться, — лениво сообщил участковый. — Только сами виноваты. Почему сигнализацию не чиним? Следить надо за состоянием оборудования!

Противопожарную сигнализацию в архиве установили сорок лет назад, и она благополучно не сработала.

Полицейские, записав фамилии, адреса и телефоны всех тех, кто вчера находился на работе, удалилась. Нет, этим людям в форме Нинель Ивановна никогда не доверяла. Ха! Проводка! Смех на палочке! Да ежу понятно, что хранилище сожгла секта мерзавцев. Страшную улику гардеробщица не стала показывать полиции: ведь в то, что это как-то проливает свет на преступление, не верила даже Лидия Васильевна. Придя в себя, она взяла бумажку у Нинели и, взглянув с обратной стороны, прочла на ней: «Дверь распахнулась, лицо Лэнгдона обжег… стремительно рванувшего…».

— Какой-то мусор, — сделала вывод хранительница.

Гардеробщица презрительно фыркнула. Наплевать, что думают догматики! Она-то точно знает, что к чему в этой истории.

Среди сгоревших документов было то письмо от Прошки к Софье, о котором ещё с пятницы судачил весь архив. Судя по тому, что говорили люди из читального зала, в нем содержалась какая-то сенсация — правда о Петре, о масонском заговоре и другие факты первостепенной важности. Одним словом, в нем содержалось подтверждение теории Филиппенко! Злодеи не хотели, чтобы русский народ знал свое прошлое. Сначала сочинили эту догматически-официозную неправду под названием «история». Потом травили человека, который один осмелился пойти против фанатиков из университетов. А теперь, когда найдено доказательство того, что он был прав, такое яркое, такое убедительное, что даже фанатики захотели его увидеть, розенкрейцеры уничтожили источник — заодно со всем хранилищем. Возможно, они знают, что в архиве работает борец за истину — Нинель Ивановна. Конечно, тамплиеры решили запугать гардеробщицу! Клочок бумаги был угрозой, оставленной специально для нее. Но у них ничего не получится!

Гардеробщица решила бросить вызов тамплиерам.

Из романов она знала, как расследовать злодейства. И тотчас же взяла след.

Этот тип в плаще — Дроздов — ей сразу не понравился. Уж очень он был похож на вражеских шпионов с советских плакатов и на героев с обложек книг Дэна Брауна! Должно быть, так называемый Дроздов сейчас смеется, потирает руки, сообщая своему магистру о том, что задание выполнено. А магистр отвечает: «Классно, сын мой, твое дело здорово послужит всему братству в деле истребления человечества!»

— Скажите, к вам в хранилище случайно не входил такой высокий дядька с длинной бородой? — спросила гардеробщица у студентов.

— Нет, — сказала девушка.

А парень неожиданно припомнил:

— Я его встретил… Как раз у двери! Это был конец дня!

Вечером полицейские сообщили, что такого профессора — Виктора Петровича Дроздова — не существует. Как и Института палеографии, который якобы дал ему отношение.

## 12

За три дня до пожара и на расстоянии тысячи километров от архива в маленькой квартирке мучился уставший человек.

Он вышел на балкон. Немного покурил, но мыслей в голове только убавилось. Прошелся по комнате. В кухне налил чаю, залпом выпил. Заглянул на всякий случай в холодильник, хотя знал, что там нет ничего, кроме селедочных голов. Печально, что жену он так и не завел. Теперь есть нечего.

Зевая, он побрел обратно в комнату, где плюхнулся за компьютер. Нажал иконку «Ворда» и уставился на чистый, хоть и виртуальный, лист бумаги. «Не могу! — подумал он. — Наверно, исписался. Нет, надо собраться. Я сейчас… сейчас… начну!» Он был жалок. Больше всего он напоминал сейчас сам себе персонажа Бельмондо из «Великолепного».

Редактор уже трижды звонил и вежливо интересовался, как движется работа, скоро ли издательство получит новый труд прославленного автора. В ответ он что-то врал. На самом деле книга даже не была начата. Он жутко измотался. Ничего не мог из себя выдавить.

Наверное, дело было в том, его творчество лежало на границе полномочий муз. Вообще-то он претендовал на статус служителя Клио (музы истории), но использовал покровительство Каллиопы (музы эпоса), а то, что получалось в результате, относилось больше к ведомству Талии (музы комедии). Дочери Зевса и Мнемозины, вероятно, до сих пор не разрешили спора о том, чьим питомцем является Александр Петрович Филиппенко. Потому никто к нему и не прилетал.

Ну, что ж. К обструкциям, бойкотам, одиночеству Филиппенко не привыкать.

«Чего же мне такого написать-то?» — в сотый раз подумал он. Первым делом его мысленные взоры по привычке обратились к Риму, к истории Западной империи. Период домината был его любимым: тут отлично можно развернуться! Пара цезарей, два августа — для обывателя любой из них сойдет за императора. И можно ставить их как захочешь, если год-другой и обозначишь неправильно, никто не заметит. Это ж не Романовы, порядок царствия которых помнят все. Нет, римские правители удобны. С датами, опять же, просто, годы их правления можно посчитать и так и сяк: по вхождению в должность, по смерти соправителя, по каким-нибудь восстаниям, в ходе которых к власти приходили гладиаторы, наместники, бандиты, объявлявшие себя новыми государями; по подавлению этих восстаний. К тому же Филиппенко повезло, что варвары любили называть себя царями Рима, напинав разок-другой несчастную империю. Их тоже можно было вписывать в династию. Короче говоря, в руках умельца Рим последних лет был параллелен хоть Бурбонам, хоть Ганноверам, хоть древним фараонам.

Но от Рима Филиппенко отказался. Слишком уж с многих династий получался списанным период домината. Возникла опасность начать себе противоречить. Надо взяться за что-нибудь оригинальное. К счастью, тратить время на библиотеки и архивы не придется. Все источники под рукой: Филиппенко год назад купил комплект учебников истории для школы, с пятого класса по двенадцатый.

Взгляд автора бессмысленно скользил по предметам, что лежали на столе. Бумаги. Диски. Три карандаша в одном стаканчике. Хм… Рюрик, Триувор и Синеус! А что, идея!

Филиппенко соскочил со стула и стремительно забегал по комнате. Ведь варяги — герои легендарные! Придумать что-нибудь про этих братьев проще некуда! И историкам — ну, в смысле, настоящим — можно рот заткнуть: «Вы ж сами признаете, что дело очень темное, и Рюрика, возможно, что и не существовало в действительности!» Но все-таки в учебнике он есть. А значит, обывателям, знакомым с историей Древней Руси по школьным учебникам и считающим училку Мариванну средоточием знаний, которые нарыли члены Академии наук, великий Филиппенко сможет снова заявить: «Ага, вас обманули!»

Но с кем отождествить троих варягов? Где еще найти такую же компанию, которая вошла в историю втроем? Сначала Филиппенко пришли в голову Робеспьер, Марат и Дантон. Но нет, французы — как-то неэффектно. Кто их помнит? Нужно что-то актуальное. И свежее. А, может, Молотов, Маленков и Каганович? Но куда девать примкнувшего Шепилова? Олегом, что ли, сделать? Нет, не тянет.

«А, так вот же тройка, — вспомнил Филиппенко, — Маркс, Энгельс и Ленин! Компания гнусная, очень немодная, так что как раз!» Злобный умысел советских историков! В самую точку!

Автор начал торопливо печатать.

Итак, три варяга придуманы сталинской властью и ей подчиненными псевдоучеными. Вождю народов захотелось, чтобы русский люд поверил, будто власть трех старцев — у него в крови. Евреи. Поменяем первые две буквы: стало быть, «вереи». Ссылка на какую-нибудь книженцию по русскому языку (плевать, что не по теме, все равно сверять не будут): как известно, «А» и «Е» взаимозаменяемы. А «вареи» — это кто? Варяги! Очень просто.

Приглашение на царство варягов — и выбор народом власти коммунистов. Надо использовать норманнскую теорию! Так, немцы, немцы… Филиппенко нервно бил по клавишам. Придумали, что русские, гляди-ка, не могли устроить государство до тех пор, пока к ним не явились инородцы. Даже Филиппенко знает, что об этой проблеме спорили еще сто лет тому назад. Теперь любой студент-историк скажет вам: норманнская теория устарела, разве можно государство привнести извне? Но в школьном-то учебнике по-старому! А значит, лавры сокрушителя теории присвоить все еще можно. Значит, пишем: «Несмотря на то, что официальная история утверждает…»

Филиппенко нервно почесал затылок. Дальше не сочинялось.

Нет, похоже, коммунисты — не особенно удачная задумка. К черту Маркса! Филиппенко удалил текст.

Трое, трое, трое… Соглашение в Беловежской пуще! Ну, конечно! Князья-президенты, славянские страны.

Филиппенко опять начал писать. «Изгнаша варяги за море, не даша им дани, — цитировал летопись автор, — и почаша сами в собе володети». О чем речь в данном отрывке? Разумеется, о революции тысяча девятьсот семнадцатого года. Изгнание капитала и приход народа к власти. Разберем слово «варяги». Как известно, в русском языке «Ю» равно «Я» («Эх, зря я удалил ту ссылку, придется снова набирать. Может, проще выдумать?»). Ну, то, что «А» и «О» взаимозаменяемы, понятно. Стало быть, «ворюги». Крупный капитал.

Читаем дальше. «… и не бе в них правды, и вста род на род, и быша в них усобице, и воевать почаша сами на ся». Грустная картина государства при советской власти. Молодые демократы снова начинают думать о буржуазии: «И идоша за море к варягам…». Рюрик (то есть Ельцин) «седе Новегороде» («А где находится Новгород? Ведь я его куда-то перенес в одной из книг. Уже не помню. Ну, во всяком случае, в России»), Синеус на Беле-Озере («Так… Это Белоруссия, понятно по названию. Ну, стало быть, Шушкевич. А, в Брестской области город есть Белоозёрск, хотя и основан в тысяча девятьсот шестидесятом. Ладно, сгодится! Удобно, что издатель догадался сделать алфавитный список в этом атласе!»). Так, дальше… «А третий Изборске, Трувор». Филиппенко обшарил глазами страницу из атласа, ту, где была Украина. Изборска не видно. Совсем. Пришлось растечься мыслью по древу, набросать несколько туманных абзацев насчет того, что «Изборск» — это не название города, а лишь указание на то, что предки современных украинцев жили в избах. Подходящего эквивалента для места княжения Кравчука-Трувора он так не отыскал. Несколько минут думал насчет города Борзна Черниговской области, но это все-таки очень далеко по звучанию от слова «Изборск».

«По двою же лету Синеус умре и брат его Трувор…» Конечно, речь о смерти политической. Известно, что на Украине, как и в Белоруссии, власть сменилась в тысяча девятьсот девяносто четвертом году. Так как соглашения в пуще подписали декабре девяносто первого, значит, до смещения Кравчука и Шушкевича прошло как раз по два полных года. Отлично.

«И прия власть Рюрик и раздая мужем свои грады, овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Читателю, конечно же, понятно: перед ним не что иное, как схема федерации по ельцинскому тезису «Берите суверенитета, сколько захотите».

Филиппенко откинулся на стуле, потянулся. Перечитал то, что получилось. Остается сформулировать туманную научную теорию с моделями и цифрами. Классно он придумал с математикой! Обычный обыватель не читает вычислений, а историку, который вздумал спорить, можно предъявить незнание иксов-игреков. Пускай только попробует кому-нибудь доказать, что в том, что он не понял первой части с описанием математики, виновен Филиппенко, мутно написавший! Есть, конечно, технари, которые придираются к неправильным моделям. Но им Филиппенко ловко ставил в упрек незнание истории. В общем, получалось эффективно.

Существуют, конечно, люди, жившие до Ельцина и знавшие о Рюрике еще тогда, когда Борис Николаевич ходил пешком под стол. Забудут, не беда! Точь-в-точь как в книге, столь любимой Филиппенко: «Океания всегда воевала с Евразией»…

«Отдохну, — решил писатель. — Можно наградить себя за труд». Улегся на диван, ткнул кнопку телевизора. Шла реклама МТС. «Яйцо, — подумал Филиппенко машинально. — Древний символ. Еще с Древнего Египта. Можно будет написать, как мудрецы с Востока проникают в телевизор и зомбируют народ своей символикой».

По ящику шла скучища, так что пять минут спустя он снова встал, подошел к компьютеру. Решил зайти в интернет. Вывел в поиске «История России». Ткнул на первую ссылку. Быстро прочитал открытую страницу. И схватился за сердце.

Некто под ником Anna_Mons сообщал, что в провинциальном архиве обнаружен документ, который сделает в истории сенсацию. Согласно этому документу во время Великого посольства англичане подменили Петра Первого, когда он совершал плавание на борту английского корабля. Реформы в России осуществил не родной император, а некто неизвестный, подосланный иностранцами.

Несчастный Филиппенко снова соскочил со стула и забегал, но на этот раз по всей квартире. Получается, историки вот-вот признают, что он, скандальный, маргинальный лжеученый, был прав! Идея Филиппенко о европейском антирусском сговоре будет подтверждена учеными! И он — о, боже, за что?! — окажется титулованным, всеми признанным официальным историком! Теория Филиппенко войдет в курсы школьной программы истории России. И тогда — пиши пропало. Ноль продаж. Ноль провокации. Ноль славы. Ноль рублей.


Он был просто обязан что-то предпринять. Адрес злополучного архива находился здесь же, Anna_Mons оставила его для всех исследователей, желавших убедиться в подлинности открытия. Значились в электронной публикации и номер фонда, и номер дела. Филиппенко поспешно оделся и, несмотря на поздний час, помчался к вокзалу. Взял билет. Потом вернулся, по дороге рассуждая, как ловчей подделать отношение, чтобы допустили к работе. Дома ему в голову пришла мысль приклеить искусственную бороду. Как-никак, он знаменитость, медиаперсона. Его могут узнать.

Филиппенко повезло. Он пришел в архив раньше всех и успел заказать дело номер двадцать девять. Затем нагрянула толпа каких-то умников, которые тоже пожелали ознакомиться с документом. Когда прошли суббота с воскресеньем, и источник наконец-то выдали, пришлось почти весь день сидеть в читалке: ждать, когда историки разойдутся, чтобы сделать то, зачем он приехал. Филиппенко приходилось притворяться, что исследует письмо: как это делается, он не знал, поэтому импровизировал. Вышло, кажется, не слишком убедительно. Чтобы не позориться дальше, уставший Филиппенко под конец дня дал ученым посмотреть документ, надеясь, что ничего страшного не случится. Источник был сомнительный, без лабораторной экспертизы доверия не вызывал. Ну, а чтобы экспертизы не смогли произвести, Филиппенко сделал то, что сделал. Он дождался закрытия, остался в зале в одиночестве, сложил источник вчетверо, засунул в карман, потом пошел к хранителю, отдал ему обложку от письма вместе с другими документами, которые он якобы изучал, и сообщил:

— Сдаю! Больше не нужно. Можно возвратить в хранилище.

Когда назавтра придут историки, то сразу получить письмо (вернее, его обложку) они не смогут. Хранители советской закалки — не те люди, чтобы предупредительно запоминать, кому чего хотелось, и откладывать уже сданные дела. Сегодня же вечером папка номер двадцать девять окажется в хранилище, и очкарикам придется заказывать ее заново. А пока дождутся, пока выявят пропажу, Филиппенко, или Дроздов, будет уже далеко.

## 13

Летние кафе, где подавали только пиво и сухарики, в начале сентября еще работали. Там было не так дорого, чтобы пара аспирантов раз в полгода не могла себе позволить некультурно отдохнуть: за пластиковым столиком, на пластиковом стуле, с пластиковым стаканчиком. Тем более, друг Андрея Ваня полагал, что без пяти минут кандидату исторических наук надо развеяться.

Взглянув в зеркало перед тем, как выйти из дому, Андрей понял, что выражение «лицо позеленело» вовсе не является преувеличением. Андрей полночи правил сноски.

Накануне стало известно о введении нового ГОСТ 7.1-2012 «Библиографическое описание документа». Этот ГОСТ содержал существенные и, конечно, прогрессивные изменения по сравнению с ГОСТ 7.1-78 и ГОСТ 7.12–77, регламентировавшими различные приемы сокращений отдельных слов и словосочетаний, а также ГОСТ 7.16–79 (нотные издания), ГОСТ 7.18–81 (картографические издания), ГОСТ 7. 34–81 (изоиздания) и ГОСТ 7.40–82. Современная теория и практика каталогизации требовала расширения объекта библиографического описания, пересмотра понятия библиографической записи, изменения обязательных и факультативных элементов данных и уточнения условных разделительных знаков. Кроме этого, в связи с дальнейшей формализацией библиографической записи были введены понятия одноуровневого и многоуровневого описания, предписанной пунктуации, идентифицирующего документа; был добавлен новый критерий описания — область специфических сведений. Существенным являлось и то, что включение в пристатейный или прикнижный список библиографических описаний, цитируемых или упоминаемых в тексте других документов, следовало связывать отсылками с конкретным фрагментом текста, проставляя после упоминания о нем, в квадратных скобках или круглых скобках, номер, под которым это произведение печати значится в библиографическом списке. Если вы с трудом продрались через все, что написано в этом абзаце, но так ничего и не поняли, примите поздравления: во-первых, вы нормальный человек, а во-вторых, смогли хотя бы в самой легкой форме ощутить те утомление, раздражение и отвращение, которые чувствовал Андрей.

Короче говоря, Андрею следовало как можно быстрее переоформить все постраничные сноски и описания книг в списке литературы в тексте своей диссертации. Если учесть, что на каждой странице диссертации, составившей двести сорок семь страниц, имелось от одной до семи сносок, а конечный перечень источников содержал триста двадцать девять наименований, момент получения кандидатской степени откладывался надолго.

Андрей внимательно изучил ГОСТ, благодаря которому осуществлялся новый шаг к сближению отечественной библиографии с англо-американскими стандартами. Так, например, составлять аналитические записи по материалам конференций, симпозиумов и съездов нужно было согласно следующему образцу:

Роосма М. Я. Образование нитрозодиметиламина при квашении огурцов / Роосма М. Я., Херне В. А., Уйоу Я. А.// Сб. тез. докл. V Респ. съезда эпидемиологов, микробиологов, инфекционистов и гигиенистов ЭССР. — Таллин, 1982. — С. 25–26.

Квадратные скобки, которые надлежало активно использовать, имелись только в латинской раскладке клавиатуры, точки и запятые в ней и в русской клавиатурах не совпадали, а Андрей ссылался как на наши, так и на иностранные источники и книги. В результате раскладку, как мозги, уже почти привыкшие к слепой русской печати, приходилось все время переключать. Чем чаще Андрей это делал, тем чаще путал клавиши, ставил запятую и косую линию вместо точки. От этого он нервничал и жалел, что стал ученым. В результате опечаток становилось все больше. Воспроизведение правильной последовательности сокращений, символов и знаков препинания было необходимым условием для допуска к защите, рецензент или въедливый чиновник мог придраться к ошибкам в сносках. Без соблюдения правил ГОСТа работа ровным счетом ничего не стоила. Аспирант правил сноски до половины четвертого утра. Около двух часов Андрей, чья голова, казалось, вот-вот лопнет, снова выпил кофе с анальгином и сказал себе: «Неужто ленинградцам в сорок первом было легче? Они продержались почти три года. Значит, и я продержусь!» Он умыл лицо холодной водой и дрожащими руками продолжал печатать, исправлять и снова мазать мимо клавиши.

— Зря ты парился, — сказал Андрею на следующее утро Ваня. — Ну, по крайней мере, с архивными источниками. Проверить-то не смогут!

— Как не смогут?

— Ты не в курсе?

— Нет. А что, собственно, случилось?

Ваня усмехнулся. Как интеллигентный человек, отказавшись пить из горла, налил немного пива в одноразовый стаканчик и сказал значительно, без спешки:

— Да сгорел архив-то. Вот чего.

— Сгорел? Наш? Областной? — всполошился собеседник, живший эти дни в эпохе Петра Первого, поэтому не знавший, что творится в городе. — Нет, скажи, что, правда? Весь архив?

— Не весь. Только хранилище. Как раз то самое, в котором хранятся документы восемнадцатого века. Не завидую Полинке Рысаковой. Хе-хе… С темой ей придется распрощаться.

Андрей прожевал сухарик и задумался. Выходит, он является последним, кто работал с документами из этого хранилища. Ну, прямо как Татищев, процитировавший однажды летопись, впоследствии погибшую, и сам ставший источником! Ему теперь и верят, и не верят: как узнаешь, может, он ее придумал?

Неожиданно он вспомнил письмо, над которым работала та девушка. Письмо, где некий Прошка сообщал царевне Софье, что Петра подменили. Тоже, стало быть, сгорело? И никто так и не понял, подлинник это или нет. Про себя Андрей, конечно, был уверен, что фальсификация. Но как теперь докажешь?..

Друг как будто услышал его мысли:

— Ходят слухи, будто там нашли очень странный источник.

— Знаю! Якобы государь ненастоящий. Староверы, видно, баловались.

— А, ты тоже слышал? Как же, интересно, если ты целый день из дому не выходишь? Вчера на факультете ни о чем другом не говорили. Все только и обсуждают, что это удивительное письмо! К кому ни подойти, все говорят про Прошку с Софьей! Ты, как, веришь?

— Нет, конечно. Говорю же — шутки староверов.

— А мне как-то…

— Ой, Иван, вот только ты не говори мне, что считаешь эту липу достоверной!

— Те, кто видел письмо, говорят, что очень… хм… натурально все смотрелось.

— Мало ли там чего говорят! Я это письмо тоже видел. Мне ты веришь?

— Все равно теперь уже никто и никогда правды не узнает.

— Иван! Скажи: ты что, не веришь мне? Я, что, в таких вещах, по-твоему, не разбираюсь?

— Конечно, разбираешься, но ведь и остальные не дураки!

— Черт побери! Я не знаю, дураки или не дураки, но эта писулька не может быть настоящей, ты понимаешь, ну просто не может!!! Я это чувствую!

— Интуиция пока что не внесена в список источниковедческих методов. А вот что касается описываемых в тексте реалий, почерка, бумаги и остального…

— Ну это же чу-у-ушь!!! — застонал Филиппенко.

— Для того, чтобы делать подобные заключения, у вас, уважаемый коллега, все-таки недостаточно оснований!

Андрей заскрипел зубами. Вероятно, аспиранты бы поссорились, не будь Иван столь умным, чтоб тотчас же сменить тему разговора.

— А в курсе ли ты, Андрей, относительно того, что сказало следствие о поджоге?

— Это был поджог?

— А как ты думал? Все подозревают, что подожгли как раз из-за того письма… — Делая уступку товарищу, Иван добавил: — Ну, поддельного. Его хотели уничтожить.

— Да кому оно нужно!?

— Нужно кому-то. ФСБ интересуется. — Иван налил второй стаканчик, пока его друг осмысливал такой нежданный поворот этой истории. — Говорят, они взялись за это дело. Значит, о письме узнали наверху. И, видимо, подделкой не считают.

— Бред какой-то!

— Нет, бред сейчас начнется! Обнаружилось, что в день поджога в архив пришел тип с поддельным отношением. Он изучал письмо. Некий Дроздов. С такой, знаешь, огромной бородищей — составили его фоторобот. И ты знаешь, друг мой, кого он напомнил фээсбэшникам?

— Кого?

— Да однофамильца твоего!

— Филиппенко? — Рот у Андрея открылся сам собой.

— Да, его, голубчика!

Злорадно усмехнувшись, Ваня, видимо, представил, как этот фальсификатор и гнусный клеветник в конце концов получит по заслугам.

— Прикинь, он сейчас в розыске!

— Блин… Что ж это, выходит, Филиппенко сжег архив?! А на фига?

— Не знаю. Может, чтобы оправдать свое вранье? Вообще, какая разница? Главное, что ему наконец-то надают по одному месту!

Андрей порозовел и оживился:

— Да, за это надо выпить! Ну что, возьмем еще по пиву?

## 14

С тех пор, как Боря Новгородцев, завершив мучения в архиве, приступил к учебе, перешел на третий курс, он видел эту девушку лишь раз. Она болтала с кем-то не на факультете, а внизу, у гардероба, сидя на скамейке, и была по-прежнему прекрасна. Боря вдруг подумал, что, скорее всего, она уже на пятом. Это значит, в универ она будет приходить все реже и реже, а потом он вообще исчезнет. Целую неделю обдумывал Новгородцев эту мрачную перспективу. Он, хоть и не верил во взаимность, должен был что-то предпринять. Хотя бы попытаться. Сделать шаг к своей мечте — для самоуважения, чтобы впоследствии не терзаться из-за упущенной возможности.

Ещё Борису было стыдно от того, что он своей подделкой ввел в такое заблуждение дипломницу, поставив под вопрос её защиту, а, возможно, всю дальнейшую карьеру.

Словом, он решил написать девушке письмо.

На доску с расписанием занятий студенты иногда прикрепляли записки: «Толе, 303», «Паша Николаев!!!», «Ирине Т., 4 курс». Боре этот способ показался наилучшим — ведь написать намного проще, чем сказать что-либо лично. Он долго мучился, сочиняя признание, измарал кучу черновиков. Думал даже написать письмо чернилами, которые сделал для поддельного письма, изготовить какую-нибудь куртуазную эпистолу в стиле восемнадцатого века. Но потом решил, что лучше не рисковать, не выпендриваться, чтобы не показаться неискренним.

На листке для принтера формата А4 Боря качественной ручкой (но не гелевой) старательно, красиво (но и не каллиграфически, а вроде бы небрежно, чтоб честней смотрелось) написал:

«Милая А.! К сожалению я не знаю Вашего имени: мне известна лишь его первая буква. Ее, как и Вашу фамилию, я нашел в архивном требовании: несколько недель назад Вы изучали рукописи, а я нес повинность в хранилище. Да, я очень мало знаю о Вас — но зато часто думаю. Вряд ли Вам что-то скажут моя внешность или фамилия, хотя мы учимся на одном факультете, и я часто с радостью встречаю Вас в его коридорах. Для меня Вы самая красивая, самая нежная, самая загадочная. Ответьте мне, пожалуйста. Я счастлив был бы любой весточке от Вас».

Письмо получилось отвратительное и слащавое — Борис прочел его и ужаснулся. Но ничего лучше придумать так и не сумел. Утром Новгородцев пришел на факультет, сложил листочек вчетверо, любовно надписал на нем: «А. Сарафановой» и с помощью зажима прицепил на расписание.

После этого он густо покраснел и быстро убежал туда, где нет людей — в какую-то пустую аудиторию. Там Боря отдышался, но не успокоился. Внезапно он подумал, что, кажется, не поставил запятую после слова «к сожалению». А. могла подумать, что ее поклонник — жалкий неуч, завсегдатай тупых чатов, зритель «Дома-6», и в гневе изорвать нерусское послание. «Нужно снять письмо!» — подумал Боря. В глубине души он понимал, что это желание вызвано не пунктуационной ошибкой. Борис, хоть и жаждал признания, но холодел от ужаса при мысли о том, что прекрасная Сарафанова прочитает его записку. Кроме того, его послание, кусочек души, висит на доске, и любой посторонний может украсть его! Короче, Борис решил снять письмо. Вновь начиная краснеть, он вернулся к расписанию.

Письма не висело.

Боря посмотрел по сторонам. В коридоре никого не было: шла пара. Стало быть, письмо уже у А… Она его читает! Может быть, уже прочла и знает чувства Бориса! Ну, а вдруг сейчас придет сюда, к примеру, догадавшись, что найдет его?! О, нет, только не это! Как мог быстро, Боря забежал в аудиторию, где третий курс уже слушал историю России.

— …А дед меня ложкой ка-а-ак треснет! — сказал лектор весело.

Все засмеялись, а Боря, не знавший начала рассказал, тихонько скользнул на свободное место.


Ответ появился на следующий день. Новгородцев, приближаясь к доске расписания, внезапно почувствовал: белое пятнышко слева — записка ему от той девушки. В этот раз Боря был хладнокровен и решителен, он устал волноваться и, вместо того, чтобы краснеть, был бледен как полотно. Новгородцев снял листок с расписания и развернул его. Ждал худшего. Ждал приговора. И был так уверен в отказе, что даже не смог улыбнуться, прочтя текст письма:

«Привет Боря! Очень рада знакомству. С удовольствием буду с тобой общаться. Сейчас я редко появляюсь в университете, так что ты пиши мне на e-mail…»

Дальше был написан адрес Ани. Теперь Борис знал ее имя — девушка подписалась.

Новгородцев с трудом мог поверить, что с ним это происходит на самом деле — если только переписку в интернете можно так назвать. Какая, впрочем, разница — компьютер, телефон или бумага? Когда они познакомятся, Анна не откажется от встречи. Борис неожиданно столкнется с нею в коридоре и скажет: «Это я, Борис. Ты мне писала». А она ответит: «Вот какой ты, значит…»

Боря перечел письмо два раза и заметил в нем нехватку запятой. Это несколько сняло напряжение. Выходит, если Анна и заметила ошибку в том письме, что он послал, то вряд ли придала значение пунктуации, поскольку и сама не совершенна. С этой сладкой мыслью Боря двинулся на пару. Прошло три часа прежде, чем он смог поверить в свое счастье и улыбнуться.


Едва добравшись до дома, Борис бросился к компьютеру. Весь день на лекциях он думал не о том, чтобы конспектировать, а сочинял письмо Анюте, придумывал прекрасные слова, которые отправит ей сегодня. Теперь их оставалось только набрать, сложить заранее заготовленные фразы из компьютерных буковок. Борис скромно, но информативно описал свою персону, интересы, взгляды на политику, религию, историю и всяческие мелочи. Потом добавил пару строк о только что прочитанной книжке, чтоб Анна Сарафанова могла вступить дискуссию об искусстве. Новгородцеву хотелось говорить с ней сразу обо всем. О важном. О настоящем. Раскрыть душу. Боря точно знал — она поймет.

Перечтя свой опус десять раз, теперь уже уверившись, что в нем все запятые на местах, Борис нажал «отправить». С этого момента потянулось тягостное ожидание ответа.

Сам не зная почему, Новгородцев вбил себе в голову, что Анна непременно должна ответить именно сегодня. Он прошелся по знакомым сайтам, прочитал новости, проверил, что пишут в блогах. От нечего делать даже один раз сыграл в «сапера», за которого не садился с тех пор, как Виндоус 3.1 сменился на девяносто пятый. Боря зашел в кухню, поискал в холодильнике чего-нибудь развлекательного. Пять минут посмотрел вместе с предками телевизор: это было невыносимо. Вернулся в свою комнату, еще раз заглянул в электронный ящик. Досчитал до ста, заглянул снова. Начал отсчет с начала… Нет, так не годится! Надо найти себе какое-нибудь занятие!

Он улегся на диван, вернее уложил туда себя насильно, потому что ноги сами бегали туда-сюда по комнате, и стал читать учебник. Прочитал одну страницу. Не стерпел. Проверил почту. Ничего, конечно же. Улегся во второй раз. Полторы страницы — собрав всю волю в кулак. Снова к «ящику». Да, пусто. Это и понятно, Анна ведь у компа не дежурит. Две страницы…


На десятый раз Борису повезло. Пришел ответ.

«Превед Борис!!!!!!

Что могу сказать о себе???? Я симпотная девушка, блонди, гетеро, б/к… Обажаю фоткатся. Я неарденарная творческая личность. Могу быть разной: иногда веселая иногда грустная. Есть пирсенк на попе. А у тебя????

Что касаеться мужчин, то я думаю любофф это самое прикрасное чувство на свете и у каждого из нас есть вторая половинка только надо ее найти. За муж выходить я не стримлюсь потому что это всего лиш штамп в паспорте. Люблю спортивных парней и менетеги.

Что касаится политеки то мне не особенно нравиться эта страна… В цевелезованых странах все более демократично… А эта страна помоему просто превращается в тоталетарный режим… Каждый имеет право жить в такой стране как он хочет.

Что косаиться религии о которой ты пишеш, то я тоже верю в бога и мечтаю покрестится, поехать в Тебет, думаю что у каждого своя Карма… Я очинь духовная личность. Нелюблю религиозных фанатигофф например кто считает что надо обязательно хадить в церкоффь и малицца. Лично, у меня бог в Душе!!!!!! Помоему каждый имеет право верить в бога как он хочет. Ненужно некому навязывать свое мнение.

Про книги нечего сказать тебе не могу. Думаю что каждый имеет право читать то что хочет.

На этом целую. ЧМОКИ!!!!!

Пиши исчо. Аnnnnя».

## 15

Александр Филиппенко был очень доволен. Солнышко светило, полиция искала Дроздова — если вообще хоть кого-то искала, вредная сенсация была надежно спрятана в чемодане, а в мозгу вертелась куча разных мыслей для книги про Рюрика и его братьев. Предвкушая новые свершения, «историк» легкой походкой успешного человека прошагал по привокзальной площади и хотел уже сесть в маршрутку, как увидел в ларьке свежую газету с собственным лицом.

На миг Александр Петрович ослеп от восторга. Потом почувствовал — что-то неладно. Он подошел к злополучной витрине и с дрожью прочел заголовок: «Филиппенко — поджигатель». Ниже крупным шрифтом: «Автор альтернативной истории находится в розыске по подозрению в поджоге архива».

Александр Петрович поднял воротник плаща, надвинул, как мог, шляпу на глаза и кинулся в маршрутку. По дороге домой он не смотрел на людей, лицо прятал, а себя старался успокоить: «Это ерунда. Провокация приверженцев скалигеровскомиллеровской хронологии. Или просто ошибка. Все выяснится. Все выяснится. Все выяснится!»

Не тут-то было. Когда Филиппенко подошел к своей квартире, то увидел пломбу и печать на двери с развороченным замком. «Был обыск!» — понял он тотчас же. И постучал в дверь к соседке.

Пожилая соседка была пламенной поклонницей Филиппенко и всегда, когда пекла блины или ватрушки, приносила ему штучку или две. И в этот раз, когда над выдающимся историком нависла страшная угроза сесть в тюрьму, подруга не оставила его в беде.

— Это ты, Александр Петрович! Ох, батюшки! Где же ты был-то?! А тут ведь чего приключилось…

— Ох, долго рассказывать. Здесь, как я вижу, был обыск?

— Да ироды они! Куда это годится?! Без хозяина явились, дверь взломали. Я уж их просила, как могла, тебя-то подождать, да ведь не слушают! Все ордером махали, дескать, так положено, — заохала соседка.

— Нашли что-нибудь?

— Компьютер твой забрали. Всякие бумажки. Не пойму, зачем им это надо.

— А чего они искали?

— Ну как же! Доказательства искали! Александр Петрович, ужас-то какой: они ж тебя в поджоге обвиняют! Говорят, ты какой-то архив запалил! А там доку́мент ценный.

— Что за документ? — насторожился Филиппенко.

— Ой, да я-то разве понимаю! Вроде, что-то по истории.

— Может быть, письмо про Петра Первого?

— Точно, точно, так и говорили! Ты откуда знаешь? Правда, что ли, был в этом архиве? — бабка что-то заподозрила.

— Да нет же. Просто так, в газете прочитал. — «Историк» ухмыльнулся. — Ха, пожар я, блин, устроил! Все это происки завистников! Просто им моя теория не нравится!

— И я так думаю! — ответила соседка. И вдруг вспомнила: — Ты слушай-ка чего! Они тебя не видели?

— Они? Полиция? А где им меня видеть?

— Как же где? Слядят же у подъезда.

Филиппенко сплюнул на пол.

— Можно к вам зайти? — спросил он нервно.

Не снимая обуви, прошел до самой кухни, выглянул в окно. Вот черт! Все так и есть. Похоже, засекли. Какой-то мент, следивший за подъездом, видимо, заметил Филиппенко, сказал что-то по рации, и через две минуты во дворе уже стояла спецмашина, а людей в полицейской форме было больше, чем Людовиков на французском престоле.

В течение минуты в голове у Филиппенко пронеслось с десяток разных мыслей. Было ясно, что из дома просто так не выйти. Скорее всего, минут через пять люди в форме ворвутся в подъезд. О том, почему пожар в архиве и пропажа старого письма, чья подлинность сомнительна, заставили правительство так яро взяться за расследование, думать было некогда. Одно очевидно: полицейские твердо решили повесить на него поджог. Значит, выходить, поднявши руки, и рассчитывать на суд нет смысла. Надо убегать.

«Историк» заметался по площадке. Взгляд упал на мусоропровод. Туда? Может быть, пойти на крышу? Прыгнуть на соседнее строение? Прятаться в квартире бесполезно. На чердак? В подвал? Найдут.

Остался лифт.

«Историк» бросился к соседке:

— Вы поможете мне?!

— Да, конечно, Сан Петрович… — забубнила бабка.

— Тогда слушайте! Сейчас я войду в лифт, а вы отправитесь в подвал, в электрощитовую! Помните, ходили, когда света не было?!

— Ох… Помню.

— Вы обесточите лифт!

— Батюшки! Ах, Сан Петрович…

— Ну, договорились?!

— Как же я найду-то? Где там лифт? Ох, Сан Петрович…

— Там написано! — ответил Филиппенко с раздражением. — Все написано! Найдете? Поняли меня?

— Да уж понятно…

— После этого вы возьмете большой лист бумаги и напишите на нем: «Лифт не работает». Нет, лучше: «На ремонте». «Лифт отключен за неуплату». Что-то в этом духе. Подпись — «ЖЭК». Придумаете что-нибудь! Повесите внизу, на первом этаже!

— Господи ты боже, — вновь заныла старая соседка.

Но с заданием она справилась.

Прошло минут пять-десять, и «историк» оказался в темном ящике лифта, зависшем между этажами. Филиппенко немного походил. Потом сел на пол. Привалился к стенке. Стал раздумывать: «Найдут ли? Вдруг отыщут? Догадаются…» Прошло минут пятнадцать, а топота кирзы слышно не было. Беглеца охватили равнодушие и усталость. Он не заметил, как уснул.

Приснился ему удивительный сон. Длинная, почти что бесконечная, цепочка старых, плохо смазанных телег со впряжёнными в них тощими лошадками. «Пошла, пошла!» — кричали мужики. По их косовороткам и лаптям «историк» понял, что перед ним русские крестьяне восемнадцатого или девятнадцатого века. Он всматривался в кучи черной грязи на телегах и никак не мог понять, куда ее везут и зачем. Подводы шли, шли, шли. Белый кусочек бересты в одной из телег подсказал «историку», в чем дело: мужики перевозят в телегах Новгород!

Он давно и с жаром защищал идею, что современный Великий Новгород находится не там, где существовал старинный город, о котором сообщает летописец. Великий Новгород создали Романовы, чтобы подделать русскую историю по наущению немцев. Антихрист Петр Первый срыл настоящий, древний Новгород, святую колыбель Древней Руси, и в силу гнусного коварства, в силу нестерпимого желания обмануть своих потомков перенес его на Волхов, выстроив там некое подобие старинного селения.

Мужики, приснившиеся мудрому «историку», исполняли именно это приказание. Вскрыв примерно девять метров древней почвы, они вынули всю землю, весь культурный слой на древнем месте и сделали это осторожно, чтобы не смешать одни пласты с другими. Затем сгрузили на подводы перегной, не трогая торчащих там и сям обломков стрел и копий, женских украшений, черепков, кусочков кожи, обглоданных костей, скорлупок орехов и человеческих испражнений, сохранявшихся в глинистой почве не хуже берестяных грамот. И все это для того, чтобы обмануть археологов!

Филиппенко увидел яму в две сотни гектаров. Он глядел на нее сверху, с высоты птичьего полета, но при этом, как ни странно, оказался в состоянии разглядеть все вплоть до самой мелочи. Под ним был Новгород на Волхове в момент его постройки. Крепостные валили из телег в яму привезенный ими грунт. Другие, внизу, ровняли его деревянными лопатами и весело утаптывали ногами в драных лаптях «археологическую» землю. Третьи мастерили древние фундаменты домов, руины, жгли костры, пытаясь обмануть потомков в том, что некогда на этом месте был пожар. Их, этих мужиков, здесь были не десятки и не сотни. Филиппенко затруднялся сосчитать. Он даже взволновался: с математикой ведь, кажется, дружил, но тут, во сне, земные навыки куда-то испарились.

Пораженный Филиппенко с трепетом, восторгом, страхом, ужасом любовался великой стройкой. Вдали появились еще несколько телег — на этот раз с большими каменными блоками. Одна из подвод везла купол — круглый, золоченый, с крестом. «София!» — понял Александр Петрович. В тот же миг картина снова изменилась.

Филиппенко очутился внутри величественного храма. Сонмы тех же мужиков, кряхтя и матерясь, писали фрески, малевали «Феофана Грека». «Это невозможно! — мысленно воскликнул Александр Петрович. — Что они, все гении?!»

Только он подумал об этом, как опять увидел нечто новое. Крепостные строили детинец, знаменитый новгородский полуторакилометровый кремль с восьмиметровыми валами. «Сколько же народу! Сколько денег! — думал Филиппенко. — А на какие средства ведется война со шведами?!»

Вот тут он оборвал себя. Войны со шведами на самом деле не было. Точнее, она была, но не в то время. Не Северная. Не за Балтику. И Россия там не участвовала. «Я должен уточнить эти подробности», — подумал Александр Петрович и проснулся.

Сразу понял: этот сон был иллюстрацией критической статьи специалиста по археологии В. Л. Янина. Нелепейшей статьи! В ней говорилось, что Филиппенко путает исторические источники с работами историков, подтасовывает факты, врет в цитатах и ругает археологические методы, ничего о них не зная. Короче, этот Янин, как и остальные приспешники Скалигера, не сказал по делу ни словечка, не привел ни единого аргумента! Он беспардонно нападал на личность Филиппенко, презирая принципы дискуссии и всякий научный метод. Что с такого взять! Дурацкая картина переезда Нова-города была приведена в его статье в качестве юмористической иллюстрации к книгам Филиппенко и отчего-то запала тому в душу. О боже, ну и глупости! Неужели кому-то она и вправду могла показаться остроумной?!

Янин Александру Петровичу никогда не нравился. Когда-то Филиппенко прочел одну книжонку археолога — «О чем рассказала береста» (М., Дет. лит. [для мл. и сред. шк. возраста], 1975. — 46 с.). Изучать другие монографии Филиппенко не стал. Он иногда ссылался на «Бересту», чтобы показать, как слабо, без таблиц и вычислений там применяется метод дендрохронологии, до чего общо и без подробностей, без формул говорится о хваленом радиоуглеродном анализе, как слабо обоснованны другие методы датировки. Ну, что же, понятно, Янину сказать про приведенные Филиппенко доводы, похоже, нечего. Янинские методы врут! Да их и не существует вовсе!

Размышляя обо всем этом, Филиппенко услышал, что по лестничной площадке наконец затопали полицейские. Александр Петрович, не дыша, затаился в кабине лифта. Прежде чем опасность миновала, прошла вечность. Потом до Филиппенко донеслись обрывки фраз.

— Ах, мать вашу, видно, он по крыше смылся! — крикнул кто-то.

— Перешел в другой подъезд, а там, блин, из окна! — добавил другой голос.

— Говорил же я поставить там людей! — И третий полицейский разразился громким матом.

Минут через десять шаги и крики затихли. Филиппенко поднялся на ноги. «Интересно, а соседка не забудет меня выпустить?» — подумал он взволнованно. Затопал, застучал руками в стены. Вдруг подумал: «Если кто услышит, кроме моей бабки — вдруг заявят?» Испугался, снова сел на пол и, чтобы нервы мало-мальски успокоились, стал думать о всемирном сговоре хронистов и масонов.

Филиппенко просидел во тьме и духоте коробки лифта два часа. Наконец соседка о нем вспомнила.

— Ждала на всякий случай, Сан Петрович, — бормотала бабка в свое оправдание. — Вдруг они вернутся?

Филиппенко вышел из лифта, но перед ним встала новая проблема. Было ясно, что у подъезда дежурит «наружка», и вряд ли ее снимут. Скорее всего, слежка усилилась. Александр Петрович по-прежнему не знал, как ему выйти из дома.

На помощь снова пришла соседка.

— Может, Сан Петрович, вы как Керенский?.. — спросила она ласково.

— А кто это? — спросил с опаской тот. Фамилия была не очень русской. — Что, опять приспешник Миллера?

— Приспешник? А не знаю. Может, и приспешник, кто его разберет! — логически рассудила соседка. — Знаю только, что был председателем Временного правительства и сбежал после Октябрьской революции в женском платье. Уж в этом-то учебники наверняка не наврали! Ну, Керенский, Александр!

— Вы про этого! — махнул рукой «историк». — Это, знаете, такой ничтожный человечишка, что я почти забыл его. А вы, небось, подумали…

— Да что ты, Сан Петрович! Разве я когда-нибудь сомневалась в твоих познаниях!? Ты же не какой-нибудь… — Соседка не нашла нужного слова.

Вскоре Филиппенко был одет в ее парик — по счастью, у пожилой соседки имелся такой предмет туалета, — самое широкое из платьев и очки. Переодетый Александр Петрович покинул здание.

Добежав до укромного места, он с великим отвращением стер с себя помаду и задумался.

У «историка» был сводный брат. Они не очень часто общались. Филиппенко не любил кому-либо рассказывать о нем; фамилии у них также были разные. В глухом селе, где жил брат, можно было на пару дней найти убежище. Полиция устроит там засаду в последнюю очередь. А в том, что засада уже ждет «историка» у его друзей и близких, можно было не сомневаться.

Лишь одно обстоятельство заставило Филиппенко задуматься. Брат жил на расстоянии пяти тысяч километров.


Ехать поездом нельзя: билет не купить без паспорта. К тому же деньги кончались. Ужасно обидно: и дома, и на книжке они были — честные, добытые пером, но недоступные. Пришлось занять немного у соседки.

Два дня Филиппенко трясся в электричках, в основном зайцем. Все это время он чувствовал себя как на иголках, вздрагивал, не появится ли контролер. Александр Петрович не на шутку струхнул, когда в одном из вагонов торговец бойко закричал:

— Товарищи пассажиры! Позвольте минутку внимания! Предлагаю вам приобрести замечательную книгу профессора Филиппенко, историка нового поколения! Книга «Новая хроника Древней Руси»! Из нее вы узнаете все, что скрывают от вас официальные историки! Всего за сто рублей!

Услыхав свою фамилию, Филиппенко густо покраснел.

— Поджигатель, — буркнул кто-то сбоку.

Филиппенко покраснел еще сильнее.

— Зря вы так, — сказал другой сосед. — А пишет он отлично.

Автор воспрял духом. Значит, у него еще остались верные поклонники!

На третий день Филиппенко проснулся на вокзале. В поисках еды он пошел в буфет, где на прилавке покупателя ждали двадцать видов пива и три вида бутербродов. Взяв самый дешевый бутерброд, Филиппенко расположился у пластмассового подобия стола. Внезапно к нему присоединился прилично одетый, но уже поддатый мужик.

— Выпьем, брат? — спросил он.

«Историк» попытался отказаться, но не смог. Мужик за несколько минут зачем-то изложил ему всю свою биографию. Он получил хорошее образование, служил в конторе, был женат. С чего мужик шатался по вокзалу, да еще с утра напившись, Александр Петрович так и не сумел уразуметь.

— Ну, а ты, брат, кто будешь? Начальник, наверно? — спросил «собутыльник».

— Историк я, — буркнул в ответ Филиппенко.

Мужик как сорвался с цепи:

— Ах, историк! Ну, знаю я вас! Читал учебник у сына! Ледовое побоище придумали! А его не было!

Конечно, Филиппенко был уверен в том же самом, но мужик его не слушал. Он накинулся на нового знакомого со всей пьяной свирепостью, да так, что остальные выпивохи в этом псевдоресторане с удивлением повернули головы в их сторону. Мужик стал читать лекцию, в которой Александр со смешанными чувствами узнал свои идеи.

— Что, увидел, гнида? Мы, народ, не лыком шиты! — рычал злорадно пьяный. — Будете, историки говённые, квакать. Будете цепляться к Филиппенко! Будете обманывать людей-то!

С этими словами «собутыльник» врезал Филиппенко так, что тот согнулся пополам. Второй удар заставил Александра Петровича упасть на пол.

«Вот незадача, — думал Филиппенко, кое-как стараясь увернуться от тяжелых кулаков поклонника. — Ведь это он как бы меня защищает. Но проболтаться об этом нельзя!»

## 16

Закончив чтение романа «Тайна тамплиеров», гардеробщица Нинель Ивановна приступила к чтению нового — «Заговор францисканцев». Архив работал, более-менее оправившись после пожара, несмотря на то, что следствие продолжалось. Из документов восемнадцатого века уцелело несколько — те папки, которые были выданы в читальный зал и которые посетители попросили оставить за собой. Поэтому народу было мало, пришел один-единственный читатель, грустный мужчина в толстенных очках. Так что гардеробщица была вполне свободна и с огромным удовольствием читала приключения убийц, чьей бандой под названием Католическая церковь верховодил Батька Римский.

«Выпить, что ли, чаю?» — подумала Нинель Ивановна. Она закрыла книгу и решила сходить в кабинет Лидии Васильевны за кипятком. Встала со стула и вдруг заметила на маленьком подобии прилавка, отделявшем гардероб от коридора, странный конверт.

«Это послание!» — тотчас же поняла Нинель Ивановна.

Дрожащей рукой она прикоснулась к конверту, со всей осторожностью перевернула и в страхе прочла на другой стороне: «ILLUMINATI».

Слово, отпечатанное готическим шрифтом, который уже сам по себе наводил на мысли о злых силах, было, видимо, вырезано из книги и наклеено на чистый лист бумаги. Нинель Ивановна достала из кармана тот кусочек, что нашла на пепелище. Сходство полное.

Забившись в дальний угол гардероба, женщина со страхом распечатала конверт. Внутри лежал довольно странный лист бумаги — плотный, желтого цвета и как будто очень древний. Буквы из журналов и газет, приклеенные, видимо, сектантами, слагалась в строки:

«О, недостойная грешница!

Знай, что сыны Элохима следят ЗА тобой! Ты многое возомНила о себе. Не Думай, что ты можешь посЯгать на тысячелетний Рейх Великого Востока! Мы уничтожили манускрипты, потому что это было нужно ради герметического плана Zorroастра, называемого невеждами Иисусом. Уничтожим и тебя, и сына tвоего, если посмеешь нас ослушаться. Нынче ночью, kогdа Дева вступит в эру Водолея, ты пойдёшь в сгоревшее хранилище, возьмёшь остатки манускриптов, угли, пепел и смешаешь всё в одно, как велено Граалем. Перед этим ты сожжёшь сие письмо, а после — позабудешь о святых иллюминатах. Помни — мы следим За тобой, женщина.

Аминь. Quod erat demonstrandum».

Нинель Ивановна испугалась за сына, латынь также не могла не произвести на нее впечатления. Так как гардеробщица не знала римского наречия, то немедленно заподозрила в «Quod erat…» нечто страшное, магическое, очень-очень мудрое и зловещее.

От страха она решила уничтожить послание. Здраво рассуждая, что шутить с огнем в архиве вряд ли стоит, бросилась в уборную, где быстро порвала письмо на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Лишь после этого Нинель Ивановна увидела на стенке объявление, сделанное собственной рукой: «Не курить в уборной! За собой смывать! Бумагу не бросать! Вести себя культурно!».

Очкарик из читального зала выслушал в тот день гневную отповедь от Лидии Васильевны за то, что канализация опять засорилась.


Придя домой, Нинель Ивановна забралась под одеяло и со страхом стала думать о грядущем. Не исполнить указания мрачной секты было страшно. Сделать то, чего она хотела, было ещё страшнее.

Гардеробщица хотела помолиться. Вспомнив, чему учила ее бабушка, шепнула: «Отче наш!» И тут же поняла: что дальше — ей неведомо. К тому же было странно обращаться к богу тамплиеров, Батьки Римского и прочих мракобесов.

Воззвать к Аллаху? Или к Яхве? Может быть, к Ваалу? Ни одна из этих сущностей, спокойно сосуществовавших в голове Нинели Ивановны, не была свободна от ассоциаций с различными гнусностями, заговорами, убийствами, жертвоприношениями. Окончательно запутавшись, гардеробщица решила помолиться Будде — богу образованных людей, не верящих в саму возможность веры, атеистов, сознающих то, что их безбожие тоже есть религия, и возведших в культ само отсутствие культа. Благодаря этническим корням, довольно модным, неприсоединению ни к красным, ни к зеленым, ни к коричневым, отсутствию рекламы (самый гениальный ход в маркетинге буддистов), Гаутама показался Нинели Ивановне самым приемлемым богом.

— Ох, Будда! Помилуй мя грешную! — тихо сказала Нинель Ивановна. — Защити от лихих супостатов! Усердно к тебе призываю…

Больше она ничего не смогла придумать. Слышал ли Будда молитву, Нинель Ивановна не знала. Сигналов он не дал. Несчастная женщина глубже зарылась в постель и заплакала. Ей было так же одиноко, как в тот раз, когда от нее ушел муж, оставив ее одну с двухлетним ребенком. Богов было много, но все чужие. Оставалось бороться в одиночку.


Нинель Ивановна вышла из дому ночью, когда сын уже спал, ровно в два двадцать две. Разумеется, транспорта не было, так что добираться до места работы пришлось на своих двоих. То и дело встречавшихся пьяных гопников, Нинель Ивановна принимала за тамплиеров и ускоряла шаги, как могла. В четвертом часу утра она, наконец, добралась до архива.

Открыв входную дверь своим ключом, Нинель Ивановна подошла к комнате, в которой находилась дверь в хранилище. Дверь была опечатана. Задумчивые люди в черной форме, заменившие полицию, второй день изучали место преступления, так что четверке архивистов, как цыганскому табору, пришлось искать новое место для исполнения их рабочих обязанностей. Гардеробщица, подумав, что подделать печать сложно, просто сорвала ее, надеясь, что потом сумеет скрыться, а под подозрение попадет кто-нибудь другой, кто угодно. По счастью, на двери хранилища печати не было. Нинель Ивановна отперла злополучную комнату, не так давно являвшуюся сокровищницей, а теперь превратившуюся в могилу, на секунду задержалась на пороге, вновь увидев страшную картину, а потом начала крушить то, что осталось. Как и повелели ей монахи, гардеробщица сметала с полок пепел, растирала угли в пыль, ломала об колено то, что было стульями, стараясь меньше думать о последствиях.

Дверь скрипнула.

В первый же миг, даже стоя спиной к входу, Нинель Ивановна поняла, кто пришел. Замерев, она тихо сказала:

— Чего вы хотите? Я сделала то, что вы просите! Что вам еще надо?

Гардеробщица. Два монаха — она поняла по шагам — приближались.

— Хотите убить меня! — крикнула женщина в ужасе. — Может, вам это удастся. Но сына вы тронуть не смеете! Нет! Нет!

— Капитан Иванов, — заявил первый голос.

— Петров, — мрачно буркнул второй.

Обернувшись, Нинель Ивановна обнаружила иллюминатов, державших в руках корочки служащих органов госбезопасности.

— Гражданка, вы задержаны, — сказал ей Иванов.

Нинель Ивановна вспомнила все, что она слышала и читала про фээсбэшников. Потом подумала о тамплиерах. Сравнила. Нет, она так и не смогла понять, что слаще: хрен или редька.

## 17

Ровно в восемь часов утра Смирнов, «трудный ребенок», четырежды остававшийся на второй год, войдя в класс, уронил шкаф. Шкаф развалился на доски, а возникшую груду фанеры засыпало землей и битыми керамическими черепками от горшка с цветком, который стоял на шкафу. Анна Сарафанова уже две недели работала учительницей истории, вела уроки в кабинете математики и несла полную ответственность за сохранность чужого кабинета. К счастью, двоечник Смирнов был сыном пролетария, а не буржуина. Пока шел урок, он подметал пол, убирал, сколачивал шкаф, расставлял в нем книги и в конце концов отремонтировал все так, что получилось даже лучше, чем было. Его одноклассники, как водится, спали, делая вид, что внимательно слушают. Класс оживлялся три раза. В первый раз это случилось, когда в кабинет вошла завхоз с требованием всем учащимся предъявить сменную обувь. Трое учеников, пришедшие без неё, тут же отправились в коридоры мыть пол. Второй момент оживления произошел, когда Анна начала объяснять восьмиклассниками понятие нового времени. Ребята оживились и записали в свои тетрадки дату: 1640–1917.

— Что случилось в тысяча шестьсот сороковом году? — спросила Анна.

Как всегда, народ безмолвствовал.

— Подсказка: это случилось в Англии, — намекнула Сарафанова, имея в виду буржуазную революцию.

— Я знаю! Абрамович купил «Челси»! — крикнул кто-то.

Третий раз ребята оживились, когда в класс ворвался один из учеников, которых выгнала в коридор завхоз. На нем был надет халат, в руках — швабра. Новоявленый уборщик демонстрировал эту амуницию, словно карнавальный костюм. Класс радостно захохотал: ребята обрадовались возможности повеселиться и не слушать всякую скуку про промышленный переворот и индустриальное общество.

Во время второго урока в класс явился Перцев, по прозвищу Фурункул. Он учился в седьмом, малость приворовывал, не успевал по всем предметам, на уроки он не ходил, а гулял по коридорам, к облегчению учителя, но к несчастью для тех, кого там встречал. Сегодня Фурункул решил наведаться в класс Анны, чтобы пообщаться с друганами. Анна его выгнала, в ответ он ее обматерил, а потом долго стучался в дверь, которую Сарафанова заперла изнутри, вытолкав Фурункула в коридор.

На третий урок пришел класс вовсе невменяемый, волею судеб помеченный буквой «Г». Ворвавшись в класс, ребята зачем-то стали кидать из окон вещи — и свои, и, главное, математички, хозяйки кабинета. Ребята попытались выкинуть даже одного из мальчишек: без визга и мата, разумеется, не обошлось. Не прекратились вопли и со звонком. Громкость у восьмого «Г» не регулировалась. Слушали Анну человека три от силы, но у них это, конечно, не получилось.

— Леха! Дай списать географию! — орала одна девочка.

— Степанова, ты дура! — доносился вопль с другого ряда.

— Аллах, Аллах, — бубнил еврейский мальчик по фамилии Кац, почему-то убежденный, что евреи — мусульмане. Одноклассники любили обсуждать его национальность, хотя не знали, что же в ней особенного.

— Смотрите! Трахальгар! — с восторгом крикнул кто-то, обнаружив на доске название мыса, где погиб адмирал Нельсон. Анна не удивилась. Подростки обладали необыкновенной способностью видеть сексуальный смысл в любом слове.

Через двадцать минут появилась Алиса. Весело виляя тощей попой и демонстрируя обесцвеченную шевелюру с уже успевшими отрасти каштановыми корнями, девица принялась гулять по классу, подходя то к тем, то к этим, чтобы пообщаться за жизнь.

— Я сейчас, Анна Антоновна, — заверила Алиса оторопевшую учительницу и продолжила обход.

И тут Анна Антоновна не выдержала. Она заорала. Ее крик был громче, чем тот крик, которым к восьмому «Г» обычно обращались учителя, поэтому ребята притихли. Срывая голос, Анна сообщила им все то, что думает о людях, которые не знают, как надо вести себя сидя за партой. Затем одна из девочек, только что ругавшаяся на одноклассников матом и помогавшая перекидывать по классу чей-то пинал, обиженно заявила:

— Вы не имеете права нас оскорблять!

Класс с ней согласился и продолжил развлекаться. До звонка Анна Антоновна Сарафанова дожила с большим трудом. Зато она могла считать себя хозяйкой сорока пяти рублей. Примерно такая сумма причиталась за один урок.

Занятия в восьмом «В» и восьмом «Е» Анна отбубнила как машина, будучи не в силах реагировать на выходки, например на перестановку парт и броски учебниками. Карта войн Наполеона, отпечатанная в годы тоталитаризма, пережившая Вторую мировую и служившая исправно многие годы, рассыпалась на части в конце пятого урока. Так что на шестом пришлось обходиться без нее. Впрочем, восьмой «Б» все равно не мог работать. В классе было пять волейболистов, и они пришли со сломанными пальцами: писать было нельзя, а слушать, стало быть, незачем.

— Франция стала конституционной монархией, — сухо излагала учительница. — Теперь у нее был парламент, депутаты…

— Анна Антоновна! — вскрикнула Рита, одна из спортсменок. — А можно сказать?

— Ну, скажи.

— В седьмом классе есть пацан по кличке Депутат! А курит он «Парламент»!

Анна была рада, что ребята знают термины.

А Рита, пользуясь возможностью, добавила:

— Еще в седьмом классе есть девочка, Лена Головач. А если имя и фамилию поменять местами, то получится — Голова Члена.

Класс дико заржал.

После этого Анна в течение некоторого времени пыталась внушить детям, что во Франции после эпохи Империи началась эпоха Реставрации. Что означают эти слова, куда подевался монарх, почему короля надо было вернуть, восьмиклассники не понимали. Да и не могли понять. Взятие Бастилии изучают в конце седьмого класса, но, конечно, пройти этот материал в прошлом году учащиеся не успели. Времена Людовиков вообще не предусмотрены школьной программой. Когда-то проходили про Ришелье: конечно же, про него давно забыли. Тем не менее Сарафанова сражалась: ее сущность возмущалась от того, что кто-то может жить на свете, не зная о Реставрации, Июльской Революции и короле-буржуа Луи-Филиппе. Между тем, столь длинные слова ребят пугали. Нет, конечно, проституцию, фелляцию, эрекцию они запомнили. Но история — это совсем другое дело!

А Рита вновь подняла руку:

— Анна Антоновна, скажите, что такое контрацепция?

После урока Рита задержалась, чтобы выяснить методы предохранения, и между делом согласилась убрать класс. Большая удача! Рита мела пол и вслух рассуждала:

— Вы же молодой учитель, блин! Зачем все эти важности? Зовите нас по прозвищам! Утева — Утка, Рассадников — Щетка… прическа такая, вы ж видели… Рагимов — Красти-Клоун. «Симпсонов» смотрели?

Возникнув в дверях, Красти сказал с обидой:

— А ты Рита-Брита!

Рита бросилась за ним, Сарафанова вздохнула с облегчением. Но она рано радовалась. Когда учительница надевала куртку, Брита вернулась.

— Ан-Антоновна! А вы на дискотеки часто ходите? Я рэп люблю! А вы?

Настырная девчонка не отстала от Сарафановой и тогда, когда они вдвоем покидали здание школы.

— Ты где живешь? — намекнула Рите учительница.

— Я вас провожу, — беспечно ответила девочка. — А вы к нам на тусу пойдете? Только вот не надо говорить, что вам и правда нравится история, вся эта скукотень! А, кстати, интересно: вы перед уроком весь параграф учите? В натуре? Наизусть?

Анна попыталась растолковать, что исторический процесс составлен из годов, веков, эпох, а вовсе не из параграфов… но, конечно, безрезультатно.

Потом она смешно пыталась объяснить, зачем нужно учиться, говорила о свободе, о богатстве и о бедности, о Родине, правительстве и правде. Это было глупо, но натура Анны Сарафановой требовала подвига.

Одни студенты с курса Анны увлекались Че Геварой, анархизмом, революцией; другие — монархизмом; третьи — Гитлером; четвертые — исламом. Но все прекрасно знали, что теракты не приводят к революциям, а те — к эпохе справедливости. Нужна была Идея, а к ней — практика. Из всех возможных вариантов наиболее симпатичным было просвещение народа — и лежало к Анниной душе, и с треском провалилось всего только один раз: в далеком тысяча восемьсот семьдесят четвертом, когда прогрессивная столичная молодежь решила «пойти в народ».

Рита выслушала учительницу, а затем спросила:

— У вас есть парень?

Нет, парня у нее не было. Но вот в этом сознаться означало сразу потерять авторитет (его ростки; а может быть, остатки?): Рита ведь, наверно, преуспела в личной жизни.

— Есть, — сказала Анна.

— Как его зовут?

— Андрей.

Так звали аспиранта из архива, немного скучного, но милого. С момента их знакомства, окончившегося громкой ссорой, прошло уже довольно много времени, но этот необычный человек почему-то не шел из головы Сарафановой.

— А моего — Толян. Мы с ним пока не фачились, но будем. Раньше я мутила с Серым. А до того — с другим Серым. Кстати, меня Щётка любит. А я его — нет. А что бы вы сделали на моем месте?

— Ну… Я бы постаралась не морочить парню голову понапрасну.

— Чё, сделать так, чтобы он меня разлюбил?

— Ну, да, наверно.

— Нафиг надо! — заявила восьмиклассница.

Тем временем они дошли до дома, где жила учительница.

— Я пришла, — сказала Анна.

— Заходите! — разрешила ей девчонка. — Связистов, четырнадцать. Ясно.

Анна открыла дверь подъезда, и они поднялась на четвертый этаж. «Неужели в квартиру пойдет?» — в страхе подумала учительница. Рита остановилась у двери, ожидая, когда откроют. Анна вошла в квартиру. Ученица заглянула с любопытством, обшарила глазами прихожую. Внутрь не пошла, но с удовлетворением сказала:

— Ну, вот я и знаю теперь, где вы живете!

Угроза была это или нет, Анна так и не поняла.

Она разделась, умылась, согрела борщ и уселась с тарелкой в руках перед экраном телевизора. На Первом канале ведущий «Новостей» рассказывал о том, что найден источник, подтверждавший факт, и ранее приходивший в голову отечественным ученым, о том, что Петра Первого подменили во время Великого Посольства. О том, что документ обнаружила исследователь Анна Антоновна Сарафанова, сказать, разумеется, позабыли. Или не посчитали нужным это сделать. «Журналисты, что с них взять! — простила „ящик“ Анна. — Кто бы мог подумать, что о моем открытии сообщат по центральному телевидению! Это ж надо! Учусь на пятом курсе университета, а уже такое достижение!»

— А теперь, — сказал ведущий, — комментарий даст профессор, доктор исторических наук Иван Петрович Думский.

На экране появился важный дядька и заверил публику в несомненной подлинности письма.

«А как он может знать? Он разве изучил письмо? — подумала Анна. — Да и что это за доктор? Он откуда? Петровед? Я не слышала про такого ученого».

Впрочем, это было не важно. Главное, что находка признана! А этот аспирант еще не верил. Дурачок! Хотя и симпатичный.

Сарафанова так заслушалась Думского, что съела две с половиной тарелки борща: материальный эквивалент своего сегодняшнего заработка.

## 18

Пароль от ящика annette-sarafanova@yandex.ru был «borechka». Заведя эту почту, Марина сначала думала, как обычно, сделать секретным кодом имя своей рыбки и год смерти Пушкина: leonardo1837. Она ставила этот шифр на всех учетных записях в интернете. Но в этот раз Марина решила отказаться от типового пароля. Тот факт, что Борису пишет вовсе не Анна Сарафанова, а Марина, мог раскрыться — шанс этого, конечно же, очень мал, но все-таки и его нельзя исключать! — и если кто-то вскроет ее обычный пароль, то станет ясно, что Марина ведет нечестную игру.

Девушка открыла ящик. Есть послание! Марина не знала, чего ей хочется больше: чтобы Боря написал Анне или чтобы никогда ей не отвечал. С одной стороны, она сгорала от любопытства. С другой, ею руководило разумное стремление излечить молодого человека от вредной, бессмысленной и бестолковой влюбленности. Марина хотела, чтобы Борис в Анне разочаровался. То есть не ответил на ее письмо.

Мысль заставить Борю разочароваться появилась недавно и неожиданно. Произошло это в наименее приятный период жизни, можно сказать, на пике неудач. Учеба уже началась, а практика еще не кончилась, Борис в архив не ходил, а Марине оставалось восемь дней до окончания отработки там. Мысль о том, что план «обольстить» Бориса провалился, не оставляла Марину, мешая спать спокойно. Вокруг обсуждали найденное в архиве письмо и поджог, в котором подозревали всех и каждого, в том числе студентов: домыслы, расспросы, звонки из полиции, а последнее время еще и из ФСБ были ежедневной головной болью. В довершение всего Марина увидела в коридоре Новгородцева. Выглядел молодой человек определенно странно. Пылающие уши и щеки, а также бумажка в его трясущихся руках бросились Марине в глаза. Он пугливо озирался возле расписания, долго о чем-то размышлял, а потом приделал свернутый листок бумаги к доске и быстро пошел прочь.

Что Марине оставалось делать?

Что бы вы сделали на ее месте? Ну, да, правильно!

Марина прочитала письмо, и ей многое стало ясно. Она поняла, почему он так стремился защитить от позора девчонку и почему рискнул подделать Прошкино письмо. Как Марина сразу не догадалась, в чем дело?! Неужели она была настолько слепа и не заметила, что парень влюблен в другую?!

Тогда она сглупила, но теперь все будет иначе.

Светка — как раз та, с которой они вместе чистили скелеты — работала секретаршей в деканате. Поэтому получить необходимую информацию об А. Сарафановой, не составило особого труда. Правила архива предписывали заполнять заказы на дела печатными буквами, а значит, почерк Анны Боря не знал. И Марине не пришлось его подделывать.

«За текущий месяц я фальсифицирую письмо уже второй раз», — неожиданно подумала Марина во время сочинения послания, в котором предлагала Борису переписываться по электронной почте. Такое совпадение показалось Марине интересным и совсем не постыдным.

Придумать электронное письмо, в котором Анна рисовалась бы безмозглой девицей, не составило труда. Готовые фразы Марина нашла в интернете на форумах «Секс», «Все о сексе», «Мужчина и женщина», «Секс и интим», «Демократия» и «О культуре». Сгруппировав псевдолиберальные суждения таким образом, чтобы получилось наиболее бессмысленно, Марина затолкала в текст как можно больше орфографических и пунктуационных ошибок, исковерканных словечек и всего, что любят личности «бис компликсаф».

Письмо было отправлено, и если Боря не проникся к Анне величайшим презрением, то он просто болван!

«Видимо, он не поверил своим глазам, — подумала Марина, найдя в ящике ответ на письмо. — А может, хочет ее перевоспитать? Восторженный ты наш!..»

С этой мыслью девушка открыла сообщение.

«Превед подруга!!!!!!

Видимо ты не зомарачиваешся на всякую х…ню типа политики. Помоему это правильно. Ведь это при соффффке всем надо было обязательно энтересовацца классовой борьбой и все такое, а сейчас это совсем не обязательно. Йа написал тебе об этих вещах чистапроверить, для приличия как говорицца;)))))

Понимаю твою пазицию (гыыы;)))) насчет религии и всего остального. Ты считаешь что каждый имеет право думать как он хочет. Мне кажется, это правильно и если ты так считаеш то ты имеешь на это право. Хотя конечно йа не претендую на истену в последней энстанции.

В этом гребаном универе почти не остается времени на отдых. Успеваю только бухать иногда да смотреть Дом-7. Кстати всегда было энтересно где бухаит 5 курс? Мы бухаим на лавочьках за Оперным. Там клево хотя это чисто наше мнение мы не претендуем на истену. А ты смотришь Дом-7? Кто из персонажей больше нравится? Мне Лелик Синеухоfff. Ржачьный чел. Но это чисто мое субъективное суждение.

Кстате энтересно было бы взглянуть на твою…»

Дальше шла похабщина. В заключение Борис сообщил, что, хотя он любит, чтобы «внизу» было голенько, но это его «личное суждение», его никому «нельзя навязывать» и думать, будто это «истена в энстанции».

Марина не верила своим глазам. Нет, она не считала себя ханжой, или как там это называется, но Борис явно вышел за рамки. Он, что, серьезно? Только притворялся, что болеет за отечество, что весь такой серьезный, положительный?!

В тот вечер ради интереса девушка решила посмотреть «Дом-7». Это было новое шоу, пришедшее на смену «Дому-6». Пятнадцать геев под объективами камер строили любовь, сходились, расходились и так далее. Разумеется, за них надо было голосовать, посылая платные эсэмэски. Поскольку вариантов комбинирования в пары было намного больше, чем для разнополых персонажей, передача обещала стать ну просто выдающейся. Одного из парней на самом деле звали Лелик Синеухов.

«А мне действительно так уж нравится Боря?» — думала Марина перед сном, взволнованно ворочаясь в кровати.

## 19

До города С* Александр Филиппенко добрался избитым, оборванным, грязным и голодным. В пути он думал: татаро-монгольского ига не было. Очевидно, войны тысяча восемьсот двенадцатого года — тоже. И гитлеровского нашествия. Разве по собственной воле хоть кто-то захочет вторгаться в Россию, унылую, мокрую, скудную и однообразную? «Вот дождусь, когда все кончится, — подумал Филиппенко, — и напишу об этом книгу». Постепенно появилось понимание того, что не было не только древности. Вся история России — фальшивка. В этой скучной бесконечности, наполненной вонью дизельного топлива и стуком электричек, попросту ничего не может случиться!

«Надо эмигрировать, — подумал Филиппенко в день, когда его избили во второй раз. — Я ошибся в том, что мировые языки образовались от русского».

От С* до села, где жил брат Филиппенко, ходили автобусы. Следующий рейс был через несколько часов, и мрачный «историк», скучая, решил побродить по городу. В центре он обнаружил два больших белокаменных храма, выстроенных вроде как до Петра. Для чего Романовым и немцам приспичило подделывать старинные постройки в этой глухомани, было непонятно. Голова у Филиппенко трещала, так что поиски ответа на этот вопрос он решил оставить на потом.

Александр Петрович купил в ларьке газету. Сел на лавочку. О беглеце и поджигателе в газете ничего не было — и то хлеб. По крайней мере, сегодня можно было спокойно выдохнуть. Какие-то, пусть минимальные, шансы на то, что со временем государство раздумает делать его козлом отпущения, ФСБ о нем забудет, а газетчики махнут на него рукой, все-таки оставались.

Филиппенко развернул газету. Похоже, напрасно он украл документ. В статье под названием «Обман длиной в четыре века» говорилось, что письмо от Прошки к Софье — документ, подлинность которого несомненно установлена — дает россиянам возможность вновь обрести утраченную когда-то национальную идею. Реформы Петра Первого следует признать ненастоящими, их проводили не русские элиты, а подосланные иностранными спецслужбами агенты, а значит, не нужно вступать в ВТО, необходимо снять мораторий на смертную казнь, закрыть границы, возвратиться к временам первых Романовых, начать оттуда, с того места, где случайно Россия сбилась с истинного пути. Первым делом автор призывал вернуть боярство. «Что, себя, что ль, туда прочит?» — ухмыльнулся Филиппенко. Ниже сообщалось, что при президенте создана комиссия, которая работает над новым пониманием истории.

Драгоценное письмо, свернутое вчетверо, по-прежнему лежало в нагрудном кармане Филиппенко, но, похоже, это ничего не меняло. Даже напротив, в него все поверили. Все, даже правительство! Реставрация боярства, антирусский заговор, еще один шаг — и другие открытия Филиппенко ждет официальное признание. Его версию истории начнут преподавать в школе. Тогда уж точно — все пропало! Можно будет перечеркивать всю прежнюю карьеру и оставаться в селе у брата, пасти коров.

Надо было действовать. Но как?! Филиппенко просмотрел последнюю страницу газеты. Кроме новостей из жизни «Дома-7», здесь был напечатан адрес редакции. «Историк» оторвал этот клочок и спрятал его в кармане рядом с заветным письмом.

Город показался Филиппенко отвратительным: музеи, боярские палаты и старинные церкви. Наверное, через постройку этой ослепляющей ерунды немцы, Романовы, доктора исторических наук, авторы учебников и другие фальсификаторы истории отмывали деньги. «Вот куда в девятнадцатом веке уходили деньги налогоплательщиков, собираемые якобы на Шестидневную войну с Крымским ханством!» — догадался Филиппенко, прикидывая, о чем напишет следующее сочинение. Наткнулся на торжественное здание, почему-то названное «Домом воеводы» (видимо, ошибочно, как и всё на этом свете). Чтобы скоротать часы до рейса, взял туда билет с экскурсоводом. Толстая бабулька с кислой миной провела его по дому. Филиппенко, спросил, где стояла воеводина кровать и какого цвета было на ней одеяло. Как и ожидалась, представительница школы догматической истории не смогла ему ответить. Александр Петрович сразу же представил аргумент, который выведет в ближайшей своей книге: «Хотя кафедра истории России МГУ кричит о том, что на Руси шестнадцатого века были воеводы, все эти официальные ученые не могут дать каких-то точных сведений о данном институте».

Настроение Филиппенко несколько улучшилось. Спустя пару часов он сел в автобус и поехал в село к брату.


За окном мелькали пейзажи, странные названия и неизвестные постройки. «Губдор, — успевал читать „историк“ на табличках возле деревень. — Салтаново. Чертёж. Тохтуево. Ой, Тюлькино! Федюлькино!» Хотя названия были не очень благозвучными, но между хилыми домиками то здесь, то там виднелись церкви, совершенно друг на друга не похожие и вместе с тем единые в своей нежданной красоте и живописности. В отличие от древнерусских храмов, украшавших страницы хрестоматий, эти церкви были ярче, разноцветнее, как-то крепче, приземленней. По дороге Филиппенко насчитал аж восемь штук.

— Такая вот у нас архитектура, — радостно сказал ему сосед. — В семнадцатом столетии построены! А вы откуда будете?

«Историк» не ответил, только разозлился и подумал: «Все разоблачу! Вот только до квартиры доберусь — и сразу напишу, что церквей тут не было!» Ему хотелось есть, пить, спать…

А за окнами проплывала странно-разноцветная земля с какими-то песками или глиной, из которой здесь и там торчали зонтики-мутанты в человеческий рост — борщевик, по-местному — пиканы. Мелькали то леса, то реки с новыми мостами, то вновь леса, то вновь деревни. Возле Чертежа на трассе Филиппенко увидел остановку из массивного бетона с розовой скамейкой, разрисованной белками и зайками. «Историк» мрачно сплюнул.

Жена брата не была знакома с Филиппенко, но в избу его пустила: горожане были в этих краях редкостью. В обычном пятистенном доме половину занимали брат «историка» с женой, вторая же принадлежала алкоголикам, чьи вопли нередко мешали спать.

На вопрос, где брат, невестка сообщила:

— На работе.

Селообразущим предприятием была зона.


— Снова к полосатикам поставили! — пожаловался сводный брат Александра Петровича, войдя в комнату. — Оп-па, Санька!

Братья обнялись.

Весь оставшийся вечер «историк» Филиппенко излагал брату и его жене свою историю.


— А вот тут у нас редька! — сказал брат Александра Петровича.

Стемнело, но гостей нужно развлекать. Поэтому Саньку, сводив предварительно в баню, повели на экскурсию по огороду.

— А тут вот капуста.

— Я вижу, — сказал Филиппенко. — Отлично растет.

— Так ты, значит, надолго?

— Как выйдет. Не выгонишь?

— Ладно, живи, мне не жалко. Сгодишься в хозяйстве-то. Сможешь козу подоить?

— Не смогу…

— Ну, научим. Снова редька, снова капуста, снова редька… А да, картошку мы тоже выращиваем. А что, может, сходим за грибами?

— Давай, — согласился «историк».

Вокруг было тихо, лишь время от времени раздавались какие-то взвизги.

— Это Сергеиха. Опять мужика, видать, лупит. Вишь, первый-то умер у нее, так она второго себе отыскала. Хороший мужик-то. У нас он сидел, в нашем блоке. Не дрался. Вот до срока и отпустили.

Филиппенко уже начал привыкать к рассказам о тюрьме. Он узнал, что невестка тоже трудится в исправительном учреждении: сторожит на вышке две смены через две. Мысль о том, что примерно на таком же сменном графике находится остальное село — сидят, охраняют, сидят, охраняют, опять сидят, — больше не казалась дикой.

— А, кстати! Кто такие полосатики?

— Хе! — брат усмехнулся. — Думал, что ты знаешь. Так у нас особо опасных называют. Вот один сегодня прибыл — шестерых, значит, зарезал, расчленил и вынес в чемодане. А седьмого…

— Я замерз, — сказал «историк».

— Ну, пошли домой.

Позднее за вечерней водкой Филиппенко попросил:

— Пишу одну статейку. Отнесешь ее на почту? Адрес есть.

— А как же, отнесу! Что за статейка?

— Да в газетку. Открытое письмо. Признаюсь, что украл источник — может, от поджога отмажусь. Заявлю на всю страну: письмо поддельное. А как они проверят?

— Ишь ты! — хмыкнул брат. — Ну что, еще по маленькой?

«Историк» нацепил на вилку кульбик, обмакнул его в сметану. На колени тут же прыгнул рыжий кот.

— Чубайс, пошел отсюда, морда хитрая! — воскликнула хозяйка.

Кот нехотя убрался.

Брат с удовлетворением сообщил:

— Ему уже лет десять. Котенком у зеков обменяли. На пакетик чаю. Они ж чай в камерах пьют, сам знаешь…

«Как бы я хотел никогда не знать об этом!» — подумал Филиппенко.

## 20

Новгородцев ощущал, как жизнь становится сложнее и сложнее. Что-то начало его пугать. Странные вещи приключались в мире, окружающем Бориса. Но не только в этом было дело. Собственные действия все больше удивляли, заставляли сомневаться, путали зачатки мировоззрения, так долго и любовно создаваемого. Сначала вся эта история с подделкой. Теперь странное послание по электронной почте.

Борис был уверен: Анна не может быть автором письма. Во-первых, потому что столь безграмотного человека не приняли бы в университет. А во-вторых, возлюбленная Бори была замечательной, прекрасной, совершенной девушкой и не могла исповедовать либеральные идеи. Новгородцев простил бы ей что угодно, он смирился бы с безграмотностью, хромой походкой, даже неумением готовить. Но те вещи, что он с ужасом прочел письме от Анны были просто невозможными, немыслимыми; Боря даже не раздумывал о том, сумел бы он стерпеть, простить, принять невесту с такой ужасной галиматьей в голове. Вопрос был просто глупым! Образ Анны и нелепые суждения из письма не совмещались даже при желании.

Ничего нелепее, хуже, более бредового, противного и страшно раздражавшего, чем релятивистские банальности, для Бориса не существовало. Много раз он признавался и себе, и окружающим: «Не понимаю, кто из них прав»; «Не знаю, за кого мне выступить»; «Хотел бы верить в бога… но не могу». Ему нравились то левые, то правые, то красные, то белые, то монархисты, то террористы, то пустынники, то хиппи — ведь несмотря на все их различия между ними было одно общее: они ушли от мира, бросили мещанство. Борис предпочитал все, что угодно, кроме середины. Он не знал, как надо, но знал точно, как не следует. Он был за все подряд, любые крайности, любые завихрения, уклоны, необычности — но только не текущая система. Не либерализм, не демократия, не Запад, не бессмысленные формулы по типу «он имеет право», «это твое мнение» и «каждый прав по-своему»!

Твердое убеждение Бориса Новгородцева состояло в том, что истина обязательно существует и что истина эта существует для всех. В этом он не сомневался. Иногда, когда он говорил об этом вслух, оппоненты, полагая, будто Новгородцев уже знает эту истину, кидали ему обвинение в том, что у него «тоталитарное сознание», «средневековое мировоззрение» или еще что-то подобное в этом духе. Того, как устроен мир на самом деле, юноша пока еще не выяснил. Но он к этому стремился. Борис искал чего-то настоящего, не просто глупых лозунгов и штампов, а того, во что хотелось верить, для чего хотелось жить. Либерально-мещанская жизнь казалась ему болотом без берегов и течения: Борис искал идею, которая, как веревка, вытащила бы его из бесформенной жижи, поставила бы на твердую землю. Он хотел бы быть «холоден или горяч»: что угодно, только не средней температуры.

— А никак нельзя без стада? — как-то раз спросила мать, ехидно намекая на очередную неформальную тусовку, к которой примкнул Новгородцев. — Вам, подросткам, обязательно к толпе надо прибиться! Разве вот нельзя без всего этого? Чтоб просто быть собой, без всяких «-измов»?

Но Борис довольно рано понял: те, кто «просто являются собой», — самое крупное, бессмысленное стадо. Бо́льшую часть французского революционного Конвента составляли совсем не жирондисты и не монтаньяры, а «Болото». Борис не хотел становиться болотом. Ему была противна такая позиция. Ведь если крайность — это признание какой-то части истины, пускай небольшой, пускай ограниченной, то прозябание в середине, которую трусливые и пустые люди любят именовать «золотой», это непризнание истины вообще. Если противопоставление и размежевание — это методы созидания («И отделил Бог свет от тьмы», «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью»), то примирение и стирание противоречий — путь к хаосу, энтропии и смерти.

Идейных либералов, либералов-борцов Новгородцев мог терпеть и даже немного уважать. А вот болтуны в интернете, офисные сидельцы, нахватавшиеся словечек «толерантность», «политкорректность» и «относительность» и не удосуживавшиеся включать мозги ни на одном из этапов политической дискуссии, просто выводили его из себя. Они гордо сообщали на форумах о том, что на вопросы сына «А есть ли Бог?» или «В чем смысл жизни?» они отвечают, что кто-то думает так, кто-то эдак, и при этом все по-своему правы и по-своему ошибаются. Они не понимали того, что своим уходом от настоящего ответа, отказом предоставить ориентир, своим мнимым «либерализмом» бросают ребенка в пучину хаоса, из которого — кто знает? — выберется ли он когда-нибудь, и если да, то не от сектантов ли, не от фашистов ли, не от ваххабитов ли протянется рука помощи? Да, пару лет назад Боря проводил довольно много времени в баталиях на интернет-площадках. Он помнил, какие нелепые выражения там в ходу.

И вот теперь Анна писала то, что обычно провозглашают особи из блогов, из форумов, из самой многочисленной и самой бестолковой толпы.

Боря догадался: Анна его разыгрывает. Она хочет его проверить. Может быть, даже отвратить от себя. Даже если так, Новгородцев не желал сдаваться. Он быстро написал послание в том же духе, чтобы показать, что он понял ее шутку.

Сутки после этого он раздумывал, правильно ли он сделал. Эти сутки минули за выпивкой, общением и странными открытиями.

Бориса пригласили в общежитие отметить день рождения одного из сокурсников. Там было тесновато, холодновато и очень плохо пахло сероводородом, потому что по соседству жили два корейца, которые обожали тухлую капусту. Однако Новгородцев и его товарищи попили хорошо, а так как их стипендии еще и на закуску не хватало, скоро раскраснелись, подобрели и пустились философствовать о судьбах Родины, никчемности правительства и всех тех материях, беседы о которых делают подпившего субъекта частью мировой интеллектуальной элиты. Не то, чтобы друзья Бориса уж очень часто говорили о политике. Но в этот раз — в компании собрались одни историки — это получилось само собой.

Виновник торжества достал газету, где на первой полосе редактор поместил открытое письмо Александра Филиппенко. Впервые в жизни Александр Петрович писал нечто, походящее на правду. «Открыто заявляю, что архив я не поджигал, и что письмо от Прошки к Софье не сгорело, а находится в моих руках. Исследовав его, я убедился в том, что это стопроцентная фальшивка!» — говорилось в обращении.

— Хотел бы я узнать, — воскликнул именинник, — какие он использовал методы исследования! Да этот тип, по-моему, не знает и простейших способов датировки!

— Утверждение не точно! Он их знает, но не верит в них! — подняв кверху перст, сказал лежавший на кровати сокурсник.

— Парни, все же ясно! — крикнул третий приятель. — Филиппенко утверждает, что письмо не настоящее. Значит, это подлинник!

— Я в этом не уверен! — возразил лежавший.

— А я уверен! Либо он письмо уничтожил — что, наверное, было сделано неспроста, либо на самом деле выкрал из архива! Если так, то почему Филиппенко скрывает документ, не позволяет сделать настоящую экспертизу?

— Да-а… Похоже, что источник подлинный.

— Но откуда Филиппенко известно, что письмо не подделка?

— Как откуда? Он работает на английскую разведку!

— Я в этом сомневался, но поскольку Филиппенко говорит, что документ не настоящий…

— Вот именно!

Борис не хотел вступать в полемику. Господи, зачем он выбрал этот архив, ведь можно было пройти практику в другом месте, в другом учреждении! Почему он забыл тогда в хранилище этот злополучный подарок Марины?! Разве нельзя было иначе защитить Анну? Подделка архивного документа — святотатство для профессионального историка! От выпитого вина Борису хотелось спать, язык почти не двигался, глаза слипались. Новгородцев прилег на диван и закрыл глаза.

— Я всегда это подозревал! — слышал он реплики друзей. — Петровские реформы — злодейство.

— Ой, не надо! Начинается…

— Петр заложил основы атеизма. Очень умно — убить Россию, предварительно убив святую церковь. Если б он не сделал из нее бюрократический институт!..

— То что бы тогда было?

— Церковь стала бы идейным вдохновителем народного движения семнадцатого года, а не частью ненавистного аппарата царской власти!

Боря повернулся на другой бок. Мир вокруг приятно потемнел и склеился. Потом прошла секунда или час, и Новгородцев снова услыхал:

— Чудовищный разрыв в культуре между знатью и простым народом! Это же трагедия. И если бы не Петр…

— Хм… Возможно, революция была бы не такой кровавой.

— Измышления!

— Петр Первый — отец русской революции.

— А в этом что-то есть…

— Ха-ха! Преображенцы разбудили Герцена!

Борис подумал: «Может быть, моей рукой водило провидение?» Он не верил в провидение, а, вернее, еще не понял точно — верит или нет. Но мысль была приятной. Борю и пугало, и при этом доставляло удовольствие, что он своим поступком возбудил в окружающих такую работу мысли.

— Но если, — слышал Новгородцев, — Петр был не настоящий, то тогда и все Романовы…

— Позвольте! Кроме Анны Иоанновны!

— Тогда уж и Петр Второй в игре! Он же сын царевича Алексея, а Алексей родился задолго до того, как подменили его отца.

— Ты предлагаешь вычеркнуть империю?

— Да как мы ее вычеркнем, ведь это же история?!

— Вычеркнуть в культурном отношении! Вернуться к допетровским временам! Я думаю, что скоро…

— Люди, вы с ума сошли!

— Все об этом заговорят! Вот увидите!

— Сначала голландцы, потом немцы, потом французы, потом снова немцы — Маркс и Энгельс…

— Протестую! Они евреи!

— Да какая разница! Потом американцы!

— А варяги? Ты забыл варягов.

— И еще византийцы…

— Люди, вы действительно рехнулись. Только вот не надо этой всей националистической истерии!

«Почему же истерии? — думал Боря. — Россия на протяжении своей истории подражает другим странам, заимствует то одно, то другое. А мама говорила — надо быть собой».

— России нужен новый договор. Вассальный договор! — услышал Борис то ли наяву, то ли во сне. — России нужен царь! Пускай все присягнут ему!

— Это тоталитаризм!

— Протестую! Сколько можно повторять, что «тоталитаризм» — это конструкт, придуманный Европой, чтобы оправдать фашизм, связав его в умах с Советским союзом! Говорите: диктатура.

— Монархия авторитарна по своей сути!

— Люди, это мракобесие! А как же институции правового государства?! — взвизгнул местный либерал.

— Прогресс, регресс, — парировал флегматично-пьяный голос. — Все относительно.

«Ан нет! — подумал Боря. — Истина о том, что относительно, должна быть абсолютной!»

Это была последняя мысль, после которой Новгородцев провалился в сон.

Когда он проснулся, ребята обсуждали, как в поведении гопов и уголовников проявляется феодальное сознание. Одни опять утверждали, что феодализма не существует, а другие отвечали, что раз так, то нет и нефеодализма. В комнате сидели несколько девчонок и допивали то, что не влезло в пацанов.

— Обычай пить вино в России ввел Петр Первый, — неожиданно сказал Борис.

Присутствовавшие замолчали и задумались.


Домой Борис вернулся только утром. Первым делом он залез в компьютер. Анна не ответила. Весь день Борис ходил несчастный и страдал: во-первых, из-за дурацкого письма, которое отправил, во-вторых, из-за подделки, о которой день и ночь болтали отовсюду. Вечером он принял, наконец, решение покаяться. Отважно извинился перед Анной в том тупом ответе, что отправил ей, и честно, с описанием подробностей, признался в том, как появилось знаменитое письмо, в которое с подачи Филиппенко все поверили.

## 21

Тридцать лет назад Иван Евгеньевич, научный руководитель Андрея Филиппенко, готовился к защите диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. В ходе обсуждения на кафедре ему сделали несколько замечаний. Ивану Евгеньевичу пришлось перепечатать на машинке половину текста: часть введения, по требованию коллег, он перенес в заключение. Потребовалось изменение нумерации страниц. Можно было бы, конечно, просто заклеить цифры маленькими бумажками и подписать на них новые номера. Но тогда образовался бы бугорок! А бугорки, как известно, не предусматриваются ГОСТом.

— Ага, они мне так и сказали! — усмехнулся Иван Евгеньевич. — И правда, зачем стране ученый, у которого бугорок на диссертации!? Пришлось переделывать. Все сто семьдесят страниц заново на машинке печатать. А вы, Андрей, расстраиваетесь из-за каких-то мелочей!

Замечания, полученные Андреем Филиппенко от коллег с кафедры, действительно не были существенными. По большей части они касались формы, а не содержания. Андрей к внесению поправок был готов. Изменить ссылки, изменить формулировки, сделать выводы чуть более обтекаемыми — все это нетрудно. Ну… за неделю-другую. Главным и наиболее неприятным из сюрпризов оказалось то, что кафедра потребовала, чтобы он проанализировал в диссертации несчастное письмо от Прошки к Софье, сделал хотя бы одну ссылку на этот источник, хотя бы просто внес его в список литературы. К его теме эта ерунда не относилась, Великого посольства аспирант касался лишь вскользь. Но самое возмутительное было в том, что глупая писулька была стопроцентной липой!

Что случилось с преподавателями? Почему правительственная пропаганда в пользу подмены и открытое письмо великого обманщика ввергли их во мрак невежества? Андрей не мог этого понять. Придя домой, он вновь правил текст и за ночь сделал все, кроме последнего — внесения в текст сведений о поддельном документе.

Утром аспирант проснулся злым, рассерженным, не выспавшимся, мрачным. А ведь как он ждал сегодняшнего дня! Андрею наконец-то дали семинары по его специализации. Но потолкавшись перед парой в коридорах и на кафедре, узнав последние новости, Андрей раскис окончательно. Народ оживленно обсуждал прибытие федеральной комиссии, присланной для подсчета соответствия числа голов студентов количеству посадочных мест в туалетах. Что к чему будет подгоняться в случае расхождения — не разъяснялось. В четвертый раз залив кипятком спитый чай, грустные ученые сидели, вспоминали Николая Палкина и пытались угадать, что же будет дальше.

Короче говоря, в аудиторию Андрей пришел совсем несчастным. Третьекурсники хихикали, не думая о судьбах высшей школы, и ему тотчас же показалось, что они смеются над фамилией «Филиппенко». Андрей стал лютовать.

Он начал с историографии, стал спрашивать по списку. Студенты, как и можно было догадаться, знали Павленко, но ни Милюкова, ни Голикова, ни даже Анисимова с Каменским назвать, разумеется, не смогли. Андрей перешел к теории. Ответ на примитивный вопрос, что такое модернизация (всего лишь переход от традиционного уклада в индустриальный, обычно сопровождающийся секуляризацией, вестернизацией, обширной маргинализацией, развитием буржуазных отношений и так далее по Смелзеру, Блэку и Липситу), пришлось тащить из студентов клещами. «Абитура!» — мысленно выругался Филиппенко и перешел к изложению простейших фактов. Со знаниями фактического материала все оказалось намного хуже, чем предполагал аспирант. Третьекурсники не смогли правильно назвать дату смерти хилого царя Ивана Пятого, ошиблись на целый год! Вместо тысяча шестьсот семьдесят шестого они назвали тысяча шестьсот семьдесят пятый. Ну, и что прикажете делать с подготовленными таким образом студентами?! И как только земля-то не разверзлась под их партами?!

Одна из студенток особенно не понравилась аспиранту. Брюнетка с копной кудряшек, похожих на египетский парик, смотрела на преподавателя нагло и похоже, что вообще не приготовилась.

— Готовилась! — отважно заявила бестолковка.

— Что-то не заметно вашей готовности, уважаемая.

— Мало ли, что не заметно! Говорю же, что читала, значит читала!

— У людей вот выписки лежат, ксерокопии. А вы с чем пришли? Может, наизусть монографии запомнили? Что-то не заметно.

— А на ксерокс у меня денег нет! Тоже мне заслуга — книги ксерить! Я, если хотите, в следующий раз принесу книгу и буду оттуда зачитывать вслух! То же самое!

— Ну и приходи, — сказал Андрей, от раздражения забывший про то, что должен обращаться к студентам на «вы». — Сама увидишь, что это неудобно! Сколько времени ты листать будешь этот том?

Он спросил ее еще два раза и поставил «незачет» за семинар, ловя себя на том, что испытывает при этом чувство злорадного удовлетворения.

Далее случилось самое противное. По плану шло Великое Посольство. Стоило Андрею только лишь произнести два этих слова, как в аудитории нарисовался лес рук и все хором заговорили о так называемом письме от Прошки к Софье. Все, даже дубари с последних парт, утверждали, что Петра украли англичане, и это, несомненно, является важнейшим событием данного периода. Кое-кто из третьекурсников, к большому удивлению Андрея, отлично знал историю посольства, смог воспроизвести цепь петровских переездов и событий в разных странах. Как назло противная брюнетка в этой теме оказалась лучше всех: откуда-то узнала даже то, что фонд, в котором обнаружили подделку, был фондом Заозёрских. Пришлось исправить ей на «зачет». «И ладно! — про себя решил Андрей. — Она у меня еще узнает, почем фунт лиха! Не в этот раз, так в следующий пойдет на отработку!»


В перерыве Андрей пил чай с заведующим кафедрой. В ответ на жалобы, что студенты невероятно глупы, завкафедрой лишь улыбнулся: то ли не поверил, то ли к подобным жалобам привык. Но когда беседа коснулась якобы письма, которое совершило якобы сенсацию, заведующий внезапно стал серьезным.

— Тут такое дело, — сообщил он аспиранту напряженно, словно оправдываясь, — планы семинаров поменяли. Надо провести занятие по этому письму.

Андрей не поверил своим ушам. Отдельное занятие потратить на какую-то подделку тогда, как на разбор политики России в Персии — минуты две, не больше!

— Ты уж извини, — сказал заведующий. — Воля-то не наша. Разве ты не знаешь? Ишь как закрутился с диссертацией…

И заведующий извлек из стола бумагу.

— Письмо из Министерства затемнения? — съязвил аспирант.

— А вот и нет. Из Собственной Его Президентского Величества Администрации. Вот. Хочешь — прочитай.

— Я все понял, — грустно вздохнул Андрей.

— Ну, так-то вот. А, кстати. Может, послезавтра проведешь вне расписания пару? В десять тридцать. Вообще она Днепрова, но Днепров был должен пару мне, а я опять уезжаю.

— Я вас заменю, — сказал Андрей.

## 22

В вестибюле университета к банкомату выстроилась очередь человек в пятнадцать. «Стипендия!» — подумала Марина. Настроение улучшилось, хотя с утра было прескверным: сегодня состоится второй за три дня семинар по истории России.

Ну, что же, раз этот Филиппенко очень хочет, чтобы ему читали прямо по книге — на здоровье! В этот раз Марина специально не готовилась. Велика заслуга — отвечать по ксерокопии! На организованный в подвале ксерокс обычно была такая же очередь, что и к банкомату. В недельном расписании указано несколько семинаров, и зубрилы тратят на ксерокс огромные деньги. Марина была слишком экономной, чтобы делать по пять рублей за страницу копии всякой ерунды, которые она выбросит сразу по окончании пары, ну максимум — после экзамена. Кроме этого, куда похвальнее прочесть книжку, а потом ответить из нее по памяти, в крайнем случае — по краткому конспекту из тетради. Марина с легкостью находила главное, а значит, могла запомнить то, что нужно. Но противный аспирант хотел подробностей, таких дурацких скучных мелочей, что память их не держала.

В каталожном зале библиотеки опять были разложены какие-то бумажки. Девушка взглянула: кто на этот раз, монархисты или красные? Иногда листовки содержали призывы молиться в церкви, а однажды Марина со смехом прочитала: «Уважаемые товарищи студенты! Скоро весна, любовь, сессия. Самое время прочесть книгу Ленина „Социализм и импреокритецызм“». Коммунисты всегда почему-то писали с ошибками. Сегодняшняя листовка приглашала посетить филармонию.

За книгами тоже была очередь. Марина встала за двумя парнями и прослушала одну из тех бесед, которые заставляют возмущаться и завидовать.

— Вот я пришел раз на экзамен — ничего не выучил. Открыл учебник, почитал, зашел и сдал на «пять», — сказал один.

Другой ответил:

— А вот я пришел один раз на экзамен — вообще ничего не учил, на лекции не был ни разу. Спросил, что сдают. Мне сказали. Спросил, как препода звать. Мне сказали. Я даже в учебник не смотрел! Так зашел, ну и сдал на «пять».

— А я один раз пришел на экзамен под градусом. Ничего, конечно, не знаю, какой предмет, не стал спрашивать, имя преподавателя — тоже. Зашел и сдал на «пять». Так и не знаю, что это за мужик был. Может, Хабибуллин?

— Нет, не может быть. Я Хабибуллину пять раз сдавал. И четыре раза мне один и тот же билет попадался. Наконец на пятый раз прихожу — опять этот билет. Я то же самое написал, что в те четыре раза. «Ну вот, — говорит, — наконец-то вы, молодой человек, что-то выучили. Можете ведь, когда хотите». Вот дурак!

— Дура-ак! Хабибуллин — ну что с него взять! Старикашка, песок сыпется, а все туда же!

— Не мог сразу «три» поставить, как нормальные люди делают.

— Агафонов тоже, болван, меня четыре раза гонял. Знает ведь, что я ничего не выучу — а все равно сдавать заставляет. Баранова такая же.

— Баранова — это Хабибуллин в юбке.

— Кстати, у него завтра день рождения.

— Круто! Мы отметим.

— Что нам ждать до завтра?! Может, выпьем?

— Неохота.

— Ну, пошли, немножко выпьем!

— Неохота!

— Да пошли! Чего нам тут-то делать? Книжки, что ль, читать? Или покурим.

— Ну, пойдём покурим.

Парни убежали, сделав, к счастью для Марины, очередь короче. Перед ней теперь стояли две девицы.

— Мужа стричь не надо.

— Да не муж он мне!

— Не важно. Все равно же ведь живете. Мужа не стригут, примета есть, сбежит.

— Да я немного. Теперь-то не буду! Клок волос ему отстригла. Ох, как раскричался! А вчера, прикинь, чего сказал…

Дела чужих мужей Марину не особо волновали, но деваться было некуда, пришлось послушать и об этом. Вскоре, тоже к счастью для нее, две девушки решили отложить чтение и тоже испарились. Между тем, читальный зал гудел, шептался и местами даже чавкал, хотя это было и не по правилам.

— Тишина! — рявкнула библиотекарь, молоденькая девушка.

Секунд на пять зал будто бы затих, но снова зажил бурной жизнью. А перед Мариной вновь стояли два оригинала:

— Да пойми ты, — бубнил первый, весь в прыщах, — Романовы и все, что было после, — это ерунда! Ненастоящее, неродное! Подлинная Россия — до восемнадцатого века! Ну и вот теперь… возрождается.

— Ты это скажешь на экзамене? — иронически спросил второй.

— А можно мне набор про этого… ну этого… — начал заикаться первокурсник в начале очереди.

— Ну-ну, про кого? — захихикала библиотекарь.

Зал из любопытства замолчал.

— Этого… царя… На букву «Х»… — промямлил первокурсник.

— На какую?!

Первокурсник покраснел и тихонько шмыгнул носом.

— Хаммурапи! — заорали все, кто был в библиотеке, и расхохотались.

Семинары о законах вавилонского царя были великим, легендарным испытанием, сквозь которое проходят все жрецы музы Клио. Они были и скучными, и очень непривычными для людей, только что покинувших школьную скамью. К каждому семинару полагалось отыскать ответы на десяток-другой вопросов, причем выписать на карточки не один какой-нибудь вариант ответа, а все мнения, представленные во всех предлагаемых списком литературы книгах. Так, например, если девять из десяти монографий говорили, что черный базальтовый столб с законами был обнаружен в тысяча девятьсот первом году, а одна — что в тысяча девятьсот втором, первокурснику полагалось написать девять карточек с одинаковыми текстами и одну — с отличающимся. Очевидно, в глазах кафедры археологии и истории Древнего мира этот Сизифов труд был чем-то вроде инициации. Чистые карточки продавались в ближайшем магазине канцтоваров: кое-то из первокурсников подозревал, что у магазина налажена взаимовыгодная договоренность с факультетом. Плоды семинарской работы кто-то из студентов в дальнейшем сжигал, кто-то тихо хоронил в шкафу, кто-то — выгодно сбывал младшим поколениям. Набор литературы не менялся десятилетиями, а так как первокурсники — создания примитивные и не в состоянии отыскать то, что им нужно, в каталоге, старые, потрепанные тома выдавали им готовыми наборами. Фамилии авторов, однако же, врезались в нежный мозг неофитов до конца жизни. Как и то, что столб с законами был черного базальта, а преподаватель истории Древнего мира — просто зверь.

У Марины по России восемнадцатого века тоже был зверюга, хоть и аспирант (говорили, что он в прошлом году также вел Хаммурапи). Она взяла толстенный том Павленко «Петр Первый» и пришла с ним на семинар, как и обещала. Препод был опять не в настроении, но ее никак не спрашивал. Марина заскучала, начала глядеть в окно и думать про столовую. Тут-то гнусный Филиппенко к ней и обратился:

— Ну-с, что вам известно о подушной подати?

Марина начала спешно листать фолиант.

— Вот видите, — с противной, гадкой радостью сказал ей аспирант, — как важно делать копии! По книге — неудобно. Консультация по пятницам. Прошу на отработку!

До конца занятия Марина притворялась, что мечтает, отвлекается, при этом, разумеется, стараясь быть готовой по любым вопросам. Даже нагло, напоказ листала глянцевый журнал прямо на парте. Но аспирант ни разу больше не спросил Марину.

Между тем, почти всю пару снова говорили о письме от Прошки к Софье.

Вышли все уверенными в том, что грубые реформы проводил поддельный Петр, а местный архив запалили английские шпионы.


Что и говорить, домой Марина пришла не в хорошем настроении. Ожидая, что какая-нибудь новенькая глупость от Бориса сможет ее хоть чуточку развеселить, открыла почту.

И тотчас же пришла в ужас.

Да уж, новенькая глупость была просто шедевральной. Этот обормот решил покаяться в грехах! «Тоже мне, Раскольников нашелся!» — мысленно негодовала Марина. Страшно и подумать, что бы случилось, окажись «на том конце провода» действительно она, та Сарафанова, которой Новгородцев вздумал сообщить о преступлении! Впрочем… Кто сказал, что этот глупый Борька не успел признаться еще кому-нибудь? А вдруг уже признался? Или завтра это сделает? Сообщничек…

Внезапно руки мелко задрожали. Вся история показалась нереальной, происшедшей не с Мариной, без ее вины, не здесь и не сейчас. Время неожиданно замедлило свой ход. Все чувства обострились. Сердце застучало, кровь метнулась к голове, и уши, щеки, налились вишневым цветом. Хряпнуть валерьянки… Стоп! Не надо. Можно вызвать подозрения.

Марина ведь теперь…

О, господи, зачем, только зачем ей пришло в голову сварганить эту глупую подделку, самый неудачный подарок самому никудышному парню?! А потом пошло-поехало… Издание номер два, дурацкая попытка обмануть ученое сообщество, конечно, изначально неудачная, боязнь разоблачения, экспертизы, неожиданный возврат письма в хранилище… И та злосчастная идея, что возникла у испуганной Марины, ждавшей, что, уж если их обман не смог раскрыться нынче, завтра — обязательно.

Оказавшись голой перед Борей, испугав его, заставив убежать куда глаза глядят, Марина вдруг осталась в полном одиночестве в хранилище, которое давно возненавидела за пыль, халаты и бесплатную, занудную работу. Вообще-то, план поджога появился не сегодня, он возник дней пять назад, так просто, в качестве теории, без мысли о реальном воплощении. Собственно, Марина не особо в него верила: как все гуманитарии, она довольно плохо разбиралась в тонкостях физических явлений. Может, если бы точно знала, что получится, отказалась бы от идеи… Но тогда сработало всё вместе: чувства, мысли, злоба, страх, любовь и отвращение — к Боре и к архиву.

В углу, где находился фонд Заозёрских, девушка откинула крышку одной из коробок с бумагами, стоявших наверху, на самой дальней полке. Лампочка в наморднике мешала полностью открыть эту коробку: крышка утыкалась в осветительный прибор. Вот это-то Марине и понравилось. Она зацепила картонку за клетку от лампочки. Между лампочкой и клеткой надо было тоже натолкать бумаги. Все, что было у Марины, это книга «Ангелы и демоны». Порвав безынтересное творение, студентка обернула, как смогла, подругу Ильича и набила заменитель абажура клочьями романа.

А потом как будто бы забыла погасить свет в этом уголке хранилища.

Вряд ли кто-то стал бы заходить туда в тот день после Марины. Если б даже заглянули, вероятно, света б не увидели, ведь лапочка светила в дальнем коридоре, образованном большими стеллажами. Ну, а сигнализация? Марина о ней думала. Полагала, что сработает, но гнусное письмо от Прошки к Софье все-таки сгореть успеет раньше. Что ж, ошиблась. Сколько лет назад в архиве проверяли оборудование, девушка не знала.

В общем, получилось даже лучше, чем она ожидала. Произошло ночное возгорание как будто ниоткуда, без следов бензина, взлома и какого-либо внешнего вмешательства. Подделка уничтожена. Вместе с ней — все хранилище. И этот Филиппенко так удачно появился в архиве, что навлек на себя подозрения.

Все б, наверно, прошло хорошо, не заинтересуйся «сенсацией» государство, а пожаром — ФСБ. Разогнали лентяев из полиции, заново проверили и место преступления, и всю примыкающую территорию. Боря в это время был уже свободен, а Марина все еще ходила на бесплатные работы — разумеется, теперь уже в другом хранилище, — взволнованно следя за ходом следствия и ежедневно подвергаясь допросам. Случайно подслушанный разговор следователей о невозможности для Филиппенко поджечь хранилище без участия кого-то из «местных», здорово напугал Марину. Известия о том, что гардеробщица, сходящая с ума по всяким тамплиерам-заговорщикам, уверенно считает, что пожар устроен ими, тоже не остались от Марины в стороне. План личного спасения, идея, как подставить бабку, появилась очень быстро. И опять, в который раз, подделка почты… Круглосуточная слежка за архивом, задержание гардеробщицы, зачем-то захотевшей помешать работе следствия и проникшей ночью на место преступления — все сработало.

Но Боря!

С ним-то что теперь?

Марина снова села за компьютер.

Взять и донести на него! Подумает, что Анна. А что дальше? Тут же сам сознается, как только кто-то спросит! Будет у чекистов на груди рыдать, просить прощения! Нет уж, ладно. Новгородцев, конечно, разочаровал Марину. С романтичными мечтаниями покончено. Но все же будет жалко, если его посадят. Хотя вряд ли. Нет ведь такой статьи — за подделку исторических источников. Но если его разоблачат — заподозрят и Марину. Ну, а там и о поджоге речь зайдет. И такая статья в уголовном кодексе, увы, существует.

А может, Борю шантажировать? От имени этой Сарафановой?

Нет, лучше от поспешного решения воздержаться. Хватит необдуманных поступков. Надо встать, попить чайку, позырить телик, попробовать успокоиться.

Марина поднялась, пошла на кухню. Отыскала булочку, налила воды, села ждать, когда вскипит. Включила телевизор.

В новостях шел репортаж с Сенатской площади.

Под визг толпы и вспышки фотокамер Медный всадник с шей, обвязанной веревками, тихонько поднимался с постамента, увлекаемый мощным краном.

— Итак, мы наблюдаем… — начал комментарий диктор. Не найдя нужного слова, он завершил: — Вы все видите на своих экранах.

Петр был похож на висельника, так и не оставившего лошадь перед казнью. Задняя часть статуи, заметно перевесив часть переднюю, нелепо опустилась. Медная змея ударилась о камень с громким лязгом.

— Так Россия возвращается на свой исконный путь, — сказал голос за кадром.

Наблюдая дело рук своих, Марина вдруг подумала: «А делание истории намного интереснее, чем ее изучение! Может быть, ничего страшного и не случилось? Тем более, личность автора подделки, как и того, кто устроил пожар, кажется, уже мало кого интересует».

## 23

Чтобы защитить диссертацию, нужно получить рецензии оппонентов. Оппонентов назначают два эксперта. Чтобы заполучить экспертов, требуется, чтобы твою работу приняли к защите. Чтобы приняли к защите, обязательно должны рассмотреть ее на заседании ученого совета. Чтобы рассмотрели — необходимо подать туда заявление. Чтобы заявление было принято, никак не обойдешься без листка учета кадров. Чтобы получить листок, нужно взять в отделе кадров бланк, заполнить его, а затем в этом же отделе заверить.

Разумеется, все эти процедуры просто так, с одного раза, Андрей проделать не сумел. Отдел кадров попросил зайти сначала завтра, потому что бланков не было, потом через неделю, так как заболела нужная сотрудница. На третий раз Андрей бланк получил, но так как стал в конторе слишком частым гостем, его тихо начали ненавидеть. Андрей заполнил анкету, но вместо вожделенной подписи с печатью получил приказ все переделать: в графе «Дети» он поставил прочерк, а должен был писать словами:

«Нет». Когда Андрей пришел в отдел кадров во второй раз, там было слишком много народу, и работницам, конечно, было не до аспиранта. Филиппенко вспомнил пословицу о том, что бог любит троицу.

Так или иначе, в середине октября он получил лист учета кадров и практически готов был подавать заявку. Для нее осталось совсем малость: справка о сдаче кандидатских экзаменов (выдают в отделе аспирантуры, напишут всего за два дня, ну в крайнем случае, за четыре; то есть визита три), диплом (заверить у нотариуса), выписка из протокола о заседании кафедры (добыта на третий раз: бодались из-за письма от Прошки к Софье, но Андрею удалось добиться разрешения не вносить его в источники), четыре фотографии (осталось три, пришлось сниматься заново, чтоб были одинаковые) и набор почтовых карточек. Карточки Андрей купил с первого раза. Значит, в жизни все же существует что-то хорошее!

В помещении ученого совета аспирантов принимала тоже троица — ученый секретарь и два специалиста. Мойры? Хариты? Нет, античность сегодня на ум Филиппенко не шла. В голове почему-то вертелись картины из жизни при Сталине: строгие дамы напоминали судебную «тройку».

Придирчивым взглядом охранницы трудной дороги в науку всмотрелись в бумаги Андрея. Прошла минута, вторая…

— Пишите здесь: «Прошу принять к защите», — начала бубнить одна из теток, дав Андрею чистую бумажку. Тот возликовал. Часть пути пройдена! Хоть тут с первого раза!

Но, как оказалось, радовался он преждевременно.

— А где текст диссертации? — услышал аспирант суровый голос.

Руки стали ватными, внезапно опустились, не закончив текста заявления.

Замотавшись, Андрей забыл принести с собой самый главный документ!

Что тут говорить! Его мгновенно выставили вон, не слушая ни оправданий, ни заверений, ни обещаний. Приходить велели послепослезавтра. Самым гадким стало то, что заседание ученого совета, рассмотреться на котором аспирант так сильно жаждал, было на носу: подав сегодня заявление, он успел бы, но теперь придется ждать до следующего. Месяц лишнего ожидания до того момента, как он, наконец, сможет покинуть затянувшееся состояние, вылезет из надоевшей куколки, выбросит старую оболочку, освободится и полноценным мотыльком запорхает среди сладко благоухающих цветов научного познания.

Получив очередной удар от злой судьбы, Андрей побрел по коридору к выходу на улицу. Да что ж это такое? Кажется, весь мир только и думает о том, как помешать ему стать обладателем заветных трех буковок «к. и. н.». Хотелось двух вещей: все бросить, убежать, залезть под одеяло и вообще забыть про диссертацию — с одной стороны. С другой: взять в кулак все силы, уничтожить гадких бюрократов, им назло стать сразу доктором, а уж потом, уж потом…

— Андрей! — окликнул кто-то.

Аспирант очнулся от фантазий и увидел своего товарища Ивана, странно запыхавшегося и растрепанного.

— Привет, — сказал Андрей.

— Ты как, идешь? — спросил приятель.

— Я? Куда иду?

— О господи! — Иван, который, видимо, хотел бежать куда-то дальше, тяжело вздохнул, решив потратить две минуты на приятеля. — В реальность возвращаться собираешься? Ну ты, блин, прямо с этой диссертацией…

— Да я б и рад вернуться. Не дают, — вздохнул Андрей. — На волю не пускают. Держат в коконе… А ты куда спешишь?

— Ну, куда, на митинг! — выпалил Иван с заметным раздражением. — Ты б хоть объявления читал, что ли! Весь универ ими обвешан!

— Извини уж! Что за митинг-то?

— У консульства Америки. Чтоб это… убирались…

— Из Ирака?

— Какой, к черту, Ирак!

— Из Афганистана?

— Не смешно!

— Ну толком объясни, раз ты уж начал! Я серьёзно ничего не понимаю и совсем не в курсе новостей!

Иван утер намокший лоб, пригладил волосы.

— Короче, выступаем за разрыв дипотношений с англосаксами, которые убили Петра Первого.

— Опя-ять! — протянул Андрей.

— Я знаю, ты, Андрей, в это не веришь. Но позволь с тобой не согласиться. На мой взгляд, государя однозначно в Европе подменили. Я догадался об этом еще до того, как появилось знаменитое письмо от Прошки к Софье. Большинство считает так же. Там, у входа, уже тысяча человек собралась, не меньше. — Иван глянул на часы. — Не опоздать бы. Вот-вот отправляемся. Ну, в общем…

— В общем, я не иду, — докончил за него Филиппенко.

— Правильно, витай в научных эмпиреях! Родина тебя не интересует!

— Мы расходимся во мнениях по поводу того, что нужно Родине. Ну, а что до науки, то, по-моему, аспирант и должен заниматься наукой, а не скрываться от военкомата три года в аспирантуре под предлогом изучения истории.

Ваня фыркнул.

— …Работая этим самым… супервайзером… над этими… промоутерами! — едко закончил Андрей.

— Моя должность называется теперь «надсмотрщик над продвигателями»! Попрошу запомнить! — снова возмутился новоявленный славянофил. — Понятно?

— До свидания, — ответил Филиппенко, развернулся и пошел к другому выходу, туда, где не было толпы.

Потом, уже придя домой, он подумал, что напрасно так по-хамски обошелся со старым другом. Если посмотреть на события широко, не как ученый, а просто как человек, то Иван по-своему прав. В его позиции была своя правда. Может быть, Петра и не воровали, но американцы с англичанами Андрею искренне не нравились.

## 24

— И еще, — сказала завуч, вручая Анне утром ключ от кабинета. — У меня к вам разговор. Присядьте здесь.

— А у меня к вам тоже разговор, — не растерялась молодая историчка.

Она села возле толстой Клавдии Михайловны, лицо которой, видимо, навечно приняло печать усталости.

— И что у вас такое?

— Первый раз я вам не говорила… Но на той неделе в класс опять вломился этот… из седьмого… матерился, не давал вести урок.

— Ах, Перцев! — сразу поняла завуч. — Мы от этого дерьма уж сколько лет избавиться не можем.

Случай тот был первым и последним, когда Анна Сарафанова слышала от завуча неприличное слово. Из соседней учительской в кабинет завуча вошла Ирина Павловна — учительница по ОБЖ. Услышав слово «дерьмо», она спросила:

— Что, опять Перцев?

Анна изложила ситуацию.

— А, с ним сражаться бесполезно! — ответила обэжистка. — Ну, терпеть уже недолго, пару лет. Девятый класс закончит — и гудбай!

— Если не сядет к тому времени, — заметила завуч.

— Сядет — нам же легче! — весело заявила Ирина Павловна и пошла по своим делам.

— Вот так и мучаемся, — подвела итог завуч. — Куда его девать-то? Школа обязана учить. «Двойки» у него по всем предметам. И что? Знает ведь, что на второй год его не оставим — мы ж не мазохисты — вот и творит, что хочет.

— А если родителей подключить?

— Подключишь их, как же! — выдавила Клавдия Михайловна саркастически. — Отец не просыхает, а мамаша уверена, что учителя только тем и занимаются, что обижают ее ненаглядное дитятко!

Завуч тяжело вздохнула, видимо, вспомнила особенно неприятный момент своего общения с перцевскими родителями, а затем сменила тему разговора.

— В общем, дело у меня к вам такое, Анна Антоновна. Ну, во-первых: на вас жалуются. Ваши восьмиклассники раскручивают стулья в кабинете математики. А винтики уносят. Вот, вчера еще один стул пришлось выкинуть. А стоит он шестьсот рублей.

Учительница с беспокойством прикинула, оплате за какое количество уроков это равняется.

— В следующий раз придется вам за свой счет стулья покупать! — пригрозила завуч.

Анна обещала впредь следить за учениками, хотя понимала, что это невозможно. Про себя студентка прокляла того, кто догадался ставить в школах парты, подлежащие разборке голыми руками. Она вообще сомневалась в том, что в природе может существовать учитель, способный рассказывать материал, писать на доске и одновременно следить за тем, чем заняты пятьдесят непоседливых рук двадцати пяти непоседливых человек.

— А во-вторых, — сказала завуч, — что вы сейчас проходите?

У Анны было шесть восьмых классов, и все изучали одно и то же. Программа требовала излагать историю девятнадцатого века — и свою, и зарубежную, две четверти на то, две — на другое. Что касается порядка прохождения, то учитель выбирал его самостоятельно, и Анна приняла решение первым делом взяться за Европу.

— Революции тысяча восемьсот сорок восьмого года в Австрии, Германии и Франции, — ответила Сарафанова.

— Ну, сегодня можете продолжить. А со следующего занятия к России приступайте.

— Как к России? Это почему?

Начальница скривилась:

— Что тут непонятного? Ввиду последних фактов и разрыва отношений со странами Европы. В общем, сверху поступила директива: изучение западной истории отменить. Изучать только родную.

— Так ведь есть еще восточная. Китай, Япония. Восстание боксеров… — робко сообщила Анна.

Наверху об этом, видимо, не знали.

— Сказано: теперь только российскую! И, кстати. На историю теперь только один час, а не два в неделю.

— Так я и Россию не успею, — удивилась Сарафанова.

— Ну, вы все не изучайте. Только главное. Выбирайте патриотичное. Что там по программе?

— Реформы Александра Первого, потом война двенадцатого года, аракчеевщина, декабристы, Николай Первый, реакция, общественная мысль…

— Что за мысль?

— Ну, славянофилы, западники.

— Западников выкиньте. Восемьсот двенадцатый — давайте, а потом — к славянофилам. Все равно они всех этих декабристов не запомнят, — рассудила Клавдия Михайловна.


Расстроенная Анна успокаивала себя тем, что ей, по крайней мере, не придется перечитывать учебник по всеобщей истории. Сарафанова исправно задавала из него параграфы, но осилить хоть один из них сама так и не сумела. Первое время она пыталась читать учебник перед уроками, но очень скоро узнала, что это — снотворное лучше любого другого. Объем предлагаемых фактов был больше, чем спрашивал самый придирчивый преподаватель с истфака. Предлагалось помнить итальянских королей — всех до последнего, — английских политических ораторов и с десяток персонажей знаменитого индийского восстания сипаев. Для чего все это нужно, автор умолчал. Ребята порой спрашивали Анну, зачем им точно знать подробности восстания ткачей в какой-нибудь Силезии, а также дату битвы при Садова. Анна этого не знала. И не знал, наверное, никто. Работать без учебника было невозможно: подростки не воспринимали длинных лекций. Учебник, между тем, вываливал им гору всяких фактов, притворяясь, будто не навязывает чьих-то явных взглядов, а предлагает оценить материал самостоятельно. Но это было неправдой. Видимо, ленивый автор взял советское пособие и, не мудрствуя лукаво, выкинул оттуда все о классовой борьбе, о Ленине, о Марксе и отчитался, что его труд очищен от идеологии. Но подборка фактов оставалась советской: длинные и скучные параграфы о старой экономике с сухим перечнем цифр по выплавке металлов; информация о восстаниях — китайских, африканских, папуасских — с именами вождей, зато безо всяких данных о восточной жизни и религии; полное отсутствие рассказов о повседневной жизни; наконец, отделы по культуре, представляющие собой простой перечень имен писателей, художников, артистов и всем своим видом как бы намекающие на второстепенность этой «надстройки».

«Все к лучшему, — сказала себе Анна. — И потом, Петра украли, это факт, это мое открытие! А значит, Европа действительно не заслуживает нашего внимания. Может быть, ребята легче будут понимать историю отечества, чем зарубежку? Может быть, если им не придется запоминать ихэтуаней и луддитов, если вместо Гладстона и Дизраэли будут Сперанский и Горчаков, успеваемость повысится?..»

Она вспомнила самую первую в ее учительской карьере контрольную работу, которую провела у восьмиклассников. В нескольких тетрадях Анна прочла: «Австралийцы победили Наполеона в битве при Липецке в 1815 году XVII века». Уф, такого читать больше не придется!

Анна будет героически бороться за гражданское сознание россиян — как и планировала! — а ведь это легче сделать именно на родном материале! Учительница с энтузиазмом начала готовиться к уроку, посвященному наполеоновскому нашествию. Учебник был тот же самый, по которому она сама зубрила в школе. Остроумные коллеги называли его между собой «свинцовой пустыней». В книге, предназначенной для девятиклассников, не было ни одной картинки. А занимались по нему теперь восьмые классы (в силу прогрессивной концентрической системы). Что такого? Кое-какие темы теперь изучали раньше не на год, а на два. Ведь учебник все равно был написан так, что его в состоянии усвоить разве что студенты или аспиранты, одержимые познанием. «Может, кто-то опасается, что дети увлекутся науками и будут читать книжки? Окулисты? Или вертебрологи?» — раздумывала Анна.

На уроке о войне тысяча восемьсот двенадцатого года одна из девочек читала книжку «Как стать стервой» (парни потом отобрали ее и кидались книжкой друг в друга), один из мальчиков кричал про французов: «Фашисты! Гитлерюги! Эсэсовцы!» (почему-то многие мальчишки очень уж неравнодушны к фашистами и Гитлеру — не в том смысле, к счастью, чтобы поддерживать, а просто так, в качестве анекдотических персонажей; просто их ужасно это забавляет). А Смирнов, «трудный ребенок», явившись в школу в третий раз за год, промучился минут пять над заданием выписать из книги даты с фактами и сказал:

— А давайте, Ан-Антоновна, я вам подарю корабль с парусами. И мы поплывем… И весь мир будет перед нами…

Анна, не сдержавшись, улыбнулась, хотя, может, следовало крепко рассердиться. Парень радостно добавил:

— Дети потом будут…

— Да кому ты нужен, двоечник, детей с тобой рожать! — сказала философски девочка с другого ряда.

Кстати, карта войн Наполеона, героически погибшая недавно, больше ниоткуда не взялась. Училка очень верила, что дети всё поймут и так. Тем более, наличие этого пособия порой их возмущало:

— Мы тут на истории или где?! — говорили они, когда учитель предлагал им изучить карту.

— А спрашивать о том, где находится Москва, вы права не имеете! Совсем другой предмет!

— Вы, что, знаете географию? Откуда? А почему ее не преподаете?

На следующем уроке, как и было велено, Сарафанова приступила к изучению Хомякова, Киреевского и Аксаковых. Вот тут-то начались большие трудности. Стоило ей в первом из своих классов произнести слово «славянофилы», как народ очнулся от глухого утреннего сна и гаденько захихикал.

— Что случилось? — спросила Анна. Ей не ответили. Только девочка, пришедшая на прошлый урок с «познавательной» книгой, весело завизжала, демонстрируя соседке новенькие трусики, которые осторожно вынула из пакета.

Другой восьмой класс, услыхав «славянофилы», заржал в полный голос. Ни их фамилий, ни теорий, ни словес о том, как правильно любить свое Отечество, он слушать не желал и был уже не в силах. «Слышь! Славянофилы!» — повторяли тут и там то шепотом, то громко; смех никак не мог затихнуть.

Анна не могла понять его причину до тех пор, пока один из восьмиклассников, наверно, самый смелый, не спросил:

— Анна Антоновна! Славянофилы — это, что ли, вроде зоофилов?

От прямого называния слова, связанного с «этим», все схватились за животики и не могли успокоиться до звонка.

Смирившись с тем, что для подростков любое слово может нести эротический подтекст, учительница успокаивала себя тем, что ей, по крайней мере, не надо рассказывать про японо-китайскую войну девятнадцатого века и Симоносекский мирный договор.

В восьмом «Г» Анна просто объявила, что ученики должны конспектировать учебник. Назвала параграф, посвященный патриотически настроенным мыслителям. Полкласса, разумеется, привычно развлекались. Тем не менее кое-кто конспект все-таки сделал. Со звонком на стол учительницы легли тетрадок десять. В них подробно говорилось, что славянофилы были важные помещики, ходившие в халатах и любившие рыбачить. Именно об этом было пять шестых страницы, посвященной авторами учебника данному философскому направлению.

Что творилось в следующем классе, Анна потом вспоминала долго. Славянофилы, как ни странно, были в этом не замешаны. Едва только звонок известил всех о начале нового урока, как мальчишки, страшно возбужденные и счастливые, начали чем-то кидаться. Учительница тщетно пыталась понять, что за розовый продолговатый предмет летает по храму науки. Развращённое воображение и женская невостребованность подсказывали ей неприличный и совершенно немыслимый ответ… пока один из учеников, решив хулиганить на всю катушку, не поймал предмет и не поставил его перед собой на первую парту — во всей красе. Анна угадала. Это был он. Он самый.

— Чей протез? — строго спросила учительница. — Твой, Андреев?

Андреев засмущался, остальной же класс лишь сильнее возбудился от столь смелого предположения Анны Антоновны. Спасла учительницу завуч. Клавдия Михайловна шла по коридору, услышала шум и заглянула в класс.

Пятый и шестой урок прошли несколько легче. Большинство ребят решили прогулять, так что на пятый урок пришли четыре человека, а на шестой — только двое.

Дождавшись конца уроков, Анна заперла кабинет, вышла в коридор и двинулась к учительской. Мальчишки с упоением кидали в стенки «лизунов», которые сползали, оставляя, к возмущению завхоза, жирные следы на побелке. Дверь в кабинет английского языка была открыта настежь. Из него зачем-то выносили стулья, карты, доску. Посредине коридора красовалось объявление о том, какие результаты дал недавно сбор макулатуры: раньше Анна ошибалась, думая, что это пионерское занятие уже в прошлом. Судя по итогам, победил девятый «Б» — с большим отрывом.

— Тоже мне! — завистливо сказала незнакомая девчонка, вместе со своей подругой изучавшая объявление. — Да в девятом «Б», блин, Дашка Караваева учится! У нее же мать в издательстве работает.


— Присядьте, — попросила завуч Анну, когда та пришла сдать ключ от кабинета.

«Неужели снова из-за стульев? — с ужасом подумала студентка. — Впрочем, на этой неделе их не так уж и ломали…»

— Вот, прочтите, — попросила Клавдия Михайловна.

Письмо из министерства просвещения сообщало: со следующего месяца история Российской империи объявлена нерусской, непатриотической, ошибочной, а значит, исключена из школьной программы.

— Подождите! Но выходит, что в восьмых истории теперь вообще не будет!?

— Нет, не будет. Вам же легче.

— Нет, позвольте! Это бред какой-то! Я не понимаю, что творится!..

Завуч с равнодушием прослушала речь Анны о проблемах средней школы, изучения истории и странностях государственной политики после обнародования письма про Петра Первого. Ответом не удостоила.

— Что же мне теперь делать? — наконец спросила Сарафанова. — Уволиться?

— Зачем же увольняться? Будете вести Закон Божий.

— Что?.. Я же не священник!

— Где мы им возьмем священника?! Приказано ввести такой предмет. Кого мне ставить? Может, физрука? Физрук не может вести больше трех предметов одновременно, на нем и так уже биология с географией! И вообще, Анна Антоновна, ну вы же образованная девушка! Изучите, расскажете. Делов-то! Слишком усердствовать не надо. Кто знает — есть ли Бог, нет ли… Вы скажите так: мол, кто-то верит, кто-то нет, все в чем-то правы, все в чем-то не правы. Молитву продиктуете под запись. Пускай выучат, заодно и память потренируют. Аки-паки, иже-еси-на-небеси, во имя Отца и Сына, и это самое… В общем, вы поняли. Это ж не сложно! Сумеете?

— Я не знаю…

— Мы, конечно, вас не держим. Раз хотите — увольняйтесь. Но что поделать, раз историю отменили? У седьмых вот, кстати, Закон Божий уже есть. Его Ирина Павловна ведет. Сходите, посмотрите, переймите опыт.

— Я схожу, — ответила студентка.

Она шла домой и думала, что все это случилось, потому что странное открытие совершила именно она, Анна Сарафанова.

Один раз в сентябре, в начале года Анне уже приходилось слушать, как ведет урок коллега — другая учительница истории. Дама была строгой, у нее никто не рыпался, не хрюкал, не мяукал, членов не кидал. Хотя, наверно, в шестом классе с этим легче. Дама долго объясняла, как вести тетрадь, рассказывала об археологии, язычниках-славянах, исторических источниках. Потом вдруг разразилась бурной речью насчет того, что сейчас все просто влюблены в Америку, но это страна бедная в культурном отношении, в то время как Россия — мощная, исконная и древняя. Насчет любви к Америке коллега, кажется, отстала лет на двадцать. Но больше всего Анну удивило, когда старшая учительница важно сообщила, что «варяги принесли на Русь понятие государства», и велела деткам записать это в тетради. Мало того что подобное утверждение полностью противоречило недавней речи о российской самобытности, оно являлось полным бредом с точки зрения науки, устаревшим и бессмысленным. С подобным же успехом можно было говорить на химии, что горение — это выделение флогистона, а на физике вдалбливать детям, будто бы электричество — это жидкость. Интересно знать, какие выводы ребята могут сделать из подобной информации, когда немного вырастут? Варяги, кстати, пришли с Запада.

На этот раз Сарафанова искренне надеялась, что все будет по-другому. И, конечно, не ошиблась. Мощная Ирина Павловна ворвалась в класс, как бульдозер в курятник.

— Сначала мы займемся ОБЖ, поскольку в прошлый раз урока не было!

Ребята, видно, знали или догадывались о подобном повороте событий и быстренько вынули из сумок учебники по нужному предмету.

— Та-ак… Я вам задавала восемнадцатый параграф. Тема: взрывы. Хм… Гавриков! Определение взрыва!

Маленький мальчишка с затравленным взглядом принялся нервно листать учебник.

— Два! — опередила его училка. — Погорелов!

Парень на последней парте к тому времени уже успел найти в учебнике заветную страницу и замямлил:

— Взрыв это освобождение большого… ко… количества… энергии.

Ирина Павловна велела читать четче, а потом передала слово другому мальчугану, быстро оттрещавшему положенный абзац и даже забежавшему вперед на пару предложений — это ли, другое зачитать: какая разница! «Пятерка» нашла своего героя.

— Виды взрывов! — между тем провозгласила обэжистка. — Та-а-к… Шмелева! Ты Шмелева?

— Я Касаткина!

— Шмелева!

У Шмелевой не было учебника.

Спустя минут пятнадцать приступили к богословию. Учебников не было, так что все читали по тетрадям.

— Та-ак! Ангелы! Козлов! Определение!

Что ж, у обэжистки можно было поучиться. Детям она нравилась: зубрить не заставляла, думать — тоже и была чудесно предсказуема — как внешняя политика развитой современной страны.

— Касаткина! Так, быстро! Виды ангелов! Эй, слышишь? Ты — Касаткина?

— Да нет же, я Шмелева!

Возрождение исконной русской духовности двигалось семимильными шагами.

## 25

В середине октября, как раз к Покрову, начал сыпать первый снег. Брат Александра Петровича Филиппенко был на зоне — то есть, на работе, — а невестка ушла проведать дочь и внука. «Историк» — если только он пока что мог себя считать им, — второй месяц жил на селе и бесцельно тратил время возле старенького радиоприемника. Порой смотрел в окошко. Вид унылых снежных хлопьев навевал тоску и думы о глобальном.

Радио вещало о великих переменах. Кажется, по всей стране снимали памятники лжецарям Романовым (как при большевиках!); разорвали отношения с половиной стран Европы и с Америкой, с позором выдворив дипломатов; конторы, фирмы, заведения, рок-группы и продукты, названные иностранными словами, бойкотировали, если только те не переименовывались. Абрамович с отвращением продал «Челси». Петербург опять стал Петроградом — с оговоркой, что он назван в честь святого Петра, а не английского шпиона.

А «историка» по-прежнему разыскивали…

Публика уже не сомневалась, что архив, а в нем и ценную находку сжег Филиппенко. Заявлению о том, что документ хранится у него, почти никто не верил — ну, а если кто и верил, получалось не лучше: это доказывало, что Александр Петрович подослан англосаксами. А также масонами, евреями и прочими, кто с ними заодно.

Он всегда считал себя оппозицией режиму. Но сейчас бывшие читатели стали врагами Филиппенко, ведь его поклонниками были те самые люди, кто всюду видит какой-то заговор. О том, что Александр выводил все языки из русского, похоже, уже забыли: так же, как в тридцатые годы забыли, что Троцкий, Зиновьев, Каменев и Бухарин совсем недавно шли об руку с Лениным. Зато все прекрасно помнили: он объявил, что историю доромановской России сочинили злокозненные немцы. «Он отказывал той, подлинной Руси, Третьему Риму в праве на существование!» «Посмел сказать, что Нестора, Ивана Калиту и Смуту сочинил проклятый Миллер!» «Он хотел отнять у русского народа его корни!» Радиоприемник каждый день плевался чем-нибудь подобным. А ведь было время, когда людям нравилось читать творения Филиппенко. Они платили деньги за труды, где автор доказывал, что у них нет прошлого, нет предков, нет основы, нет чего-то своего, и, может, даже права на пространство от Камчатки до Днепра. «Вы, русские, никто и ниоткуда», — утверждал их бывший кумир и теперешний изгнанник. И им нравилось это читать! Он смело заявлял, что Библия придумана в четырнадцатом веке, что история Христа — всего лишь отражение судьбы какого-то неважного германского князька, что не было Святого Воскресения, а надежда на Спасение напрасна. И они читали! А теперь религию ввели в программу средней школы, всюду говорят о Византии, которую он, Филиппенко, вообще не предусматривал в своей новейшей версии истории: какое православие, ведь Христос был простым немцем?

Александр вздохнул, поднялся с дивана и пошел доить козу. Коза противно пахла. Филиппенко, познакомившись с крестьянскими работами, все больше сомневался, что в прошлом не существовало городов с центральным отоплением, компьютером и душем. Средние века, весь мир — деревня, натуральное хозяйство… Глупости какие! Это же физически невозможно! Ай да Янин, надо ж было сочинить такую глупость.

Да, «историк» продолжал работать, то есть размышлять, здесь, в деревне, в меру сил, хотя и без компьютера. Последнюю неделю он подумывал о том, что, может быть, сумеет оправдаться перед властью, если сочинит вещицу, восхваляющую русских, объявляющую их более сильными, великими и важными, чем думалось. Боясь кого-то повторить, отбросив Англию, Германию, Италию, Филиппенко остановился на доколумбовой Америке. Он взялся доказать, что индейцы были — кем бы вы подумали? — славянами, разумеется!

Работа шла не очень, но, похоже, были результаты. Кажется, в индейских именах довольно явно слышались знакомые слова, обрывки диалогов: майя (явно «Марья» — видимо, так звали их княгиню), инки (стало быть, «иные»), ацтеки («а це тi, якi» — «это те, которые»… очевидно, предки украинцев), тольтеки («толи те, то ль эти…»), ольмеки (где-то тут была княгиня Ольга!), могикане («много чего могут»), тараски (князь Тарас), миштеки (князь Михайло… или, может быть, поклонники Медведя, тотемисты?). С городами было труднее, их пришлось перевернуть — и это заработало: Куско — Оксук (то есть, Окск, на Оке), Теночтитлан — Налтитчонет («Налил тебе? Чё? Нет?»), Чичен-Ица — Ацинечич (Явно чьё-то отчество! Чеченцев Филиппенко не рассматривал), Теотиукан — Накуитоте (Ну… здесь что-то вроде выражения: «Зачем тебе это?»).

Особенно проявилось тайное родство русских с индейцами в годы Советской власти. Откуда, например, возникла привычка называть коммунистического начальника вождем? Почему советская паспортина была именно «краснокожей», а не, скажем, «черномазой» или «светлопигментированной»? Что заставило Хрущева заниматься насаждением кукурузы, а не какой-нибудь другой культуры Старого света? Ответ на все эти вопросы был одним и тем же: после революции тысяча девятьсот семнадцатого года русские люди неожиданно заскучали по своим братьям, давным-давно ушедшим с Волги на Амазонку.

По просьбе Филиппенко брат привез ему из райцентра две книги и большую распечатку данных из интернета. В них «историк» нашел имя Минчансаман — явно же «минчанин»! Это имя царя города Чимор. (Читаем слева направо — будет Ромич. Племя ромичей. А может, клан Романовых? Нет, их лучше не упоминать.) А разве не понятно, что ацтекский государь, известный грандиозными сокровищами, звался Монтесумой не так просто, от балды? Тут явно слышится «сума», что значит «кошелек»! Ивана Калиту-то не забыли?

Жалко, от индейцев не осталось — ну, точнее, не придумано про них поклонниками Скалигера — династического перечня правителей, хотя бы одного такого, чтобы с датами. Филиппенко был готов поклясться, что династия, какую ни возьми, при должном приложении усилий станет походить на список киевских князей… ну, или римских пап, если нужно.

Разумеется «фигвам» и «Тома — гавк!» «историк» Филиппенко тоже взял на вооружение. В общем, как любой другой ученый в изгнании, Филиппенко не утратил живости ума, научной хватки и полезной любознательности, твердо и упорно продолжая изыскания. Даже сейчас, когда пальцы неутомимого автора сжимали не перо, а козье вымя, он не прекращал думать о будущей книге. Натренированный сочинительский мозг выдавал готовые фразы, которые оставалось записать и вставить в нужное место очередного творения: «Когда в семье Амару родился будущий вождь инков, — проговаривал про себя Филиппенко, — родители, выбирая имя для малыша, следовали древнеславянской языческой традиции. Все мы помним, что русские крестьяне пытались обмануть злых духов, делая детей неинтересными в их глазах и называя Некрас, Нелюб или Ненаш. Подобным образом поступила и инкская пара: добиваясь того, чтобы боги приняли их сына за умственно отсталого и оставили его в покое, родители назвали ребенка Тупаком».

Подоив козу, Филиппенко взял подойник и вернулся в дом.

В радиоприемнике ругались между собой два руководителя каких-то новых партий. Перед выборами в Думу их размножилось как грибов после дождя. Выборы были внеочередными, и виной тому — опять-таки злосчастное письмо от Прошки к Софье.

После того, как до Москвы дошли слухи о сенсационном открытии в провинциальном архиве, политики, а вслед за ними и всё население стран разделилось на «петровцев» и «антипетровцев». Первые считали императора настоящим, вторые — подменным. «Антипетровцы» составляли большинство. Был на их стороне и Президент, инициировавший ту славянофильскую истерию, благодаря которой страна быстро начала менять свой облик. Между тем, и в правительстве, и в Думе еще оставались люди, не верившие в подлинность старинного письма. Если до определенного времени «патриотическая» власть еще могла с ними мириться, то затем пора стало обновить кадры. Президент распустил правительство и представил Думе кандидатуру нового, в высшей степени «антипетровского» премьера. Однако тот не пришелся по вкусу депутатам, в среде которых ещё жил дух западной демократии. Трижды прокатив предложенного ей славянофила, Дума, не просуществовавшая и года, была распущена. Зимой должны были состояться новые выборы.

Судя по тому, что городили участники дебатов и их сторонники, сомневаться в том, что новый парламент будет в высшей степени «патриотическим», не приходилось. Один из политиков заявил, что он потомок Рюрика.

«Совсем с ума сошли», — подумал Филиппенко.

Он немного покрутил ручку приемника и нашел передачу новостей:

— С сегодняшнего дня любое сообщение, в том числе и рейсы пассажирских самолетов, между Англией и Россией отменяется. Напомним, что такое же решение было принято недавно в отношении…

«А ведь я, пожалуй, не смогу отсюда выехать! — с ужасом подумал Филиппенко. — Ведь найдут, меня найдут, как пить дать! Может, эмигрировать? Поторопиться? Поехать, попросить у них убежища, пока не поздно? Так, а с кем мы еще дружим?..»

Этими идеями «историк» поделился с братом, когда тот пришел со службы.

— Верно. Есть такая партия, — ответил тот, уже весьма уставший от изрядно задержавшегося гостя.

— Нужны деньги. Еще больше — документы. Понимаешь? Я же не могу купить билет на свое имя.

— Понял, — сказал брат. — Поддельный паспорт. Ну, ты задал мне задачку! Ладно, постараюсь. Есть у нас умельцы. За пузырь и чай сварганят.

Брат смотался в магазин и возвратился с пачкой чая под названием «Зеленая полянка» — выбрал подороже, чтобы угодить любителям чифиря — и бутылкой водки.

Впрочем, эту водку они выпили через час, не утерпели. Брат сказал, что для фальшивых документов хватит и «Полянки».

Поздно вечером явилась жена брата. Она чуть-чуть ругнулась из-за пьянки, а потом пожаловалась мужу. Внук отравился средством для посуды «Фея» (ранее «Fairy»), перепутав эту гадость с газировкой, чье название раньше было «Sprite», а теперь стало тоже «Фея».

## 26

К началу зимы Боря наконец решил немного поучиться. Нет, не то, чтобы он совсем уж лоботрясничал от сессии до сессии, но просто не видел надобности брать в библиотеке учебники, ходить на лекции и лезть из кожи вон на семинарах. Борис был из тех, кто хождению на занятия предпочитает обучение по собственной методике: лучше обсудить с приятелями судьбы человечества, чем пыхтеть над обязательной программой; лучше провести часок за книжкой, например читая Рене Генона, чем слушать на лекции (грешили этим некоторые преподаватели) пересказ учебника, а то и чтение по собственной студенческой тетради — дцатилетней давности. Обычно в результате Новгородцев получал «четверки» и «пятерки» на экзаменах, успешно отзубрив, что нужно, перед сессией, а также сообщив преподавателям что-нибудь такое, о чем те либо молчали на занятиях, считая, что студенты не поймут, либо просто не догадывались.

В общем, Боря решил посетить занятия. Но сделать это оказалось непросто. Расписание, планы, деканат и все преподаватели как будто заболели. Факультет лихорадило. Представления о том, кто прав, кто виноват, что нужно, а что лишнее — исчезли. Заместители декана бегали как сумасшедшие, пытаясь навести какой-то порядок, а за ними, в свою очередь, носились преподавательский состав и студенты, тщетно выясняя сроки, форму, прочие подробности отчетности. Расписание менялось почти ежедневно.

После писем из администрации Президента, рекомендовавших считать письмо от Прошки к Софье подлинным документом, а особенно с тех пор, как началась борьба со всем романовским, те преподаватели, которые не видели реальных оснований полагать Петра ненастоящим, попытались воспротивиться. Увидев бесполезность своих действий, они стали увольняться. Тех, кто сам не мог понять, что глупо возмущаться против новой веры русского народа, попросило убираться руководство. Между тем места доцентов стали занимать довольно странные товарищи, которым всюду виделись масоны и которые хотели от студентов курсовых работ с названиями вроде «Рюрик и его реинкарнации», «Славяне и Пунические войны», «Царь Федор Иоаннович как прообраз фараона Тутанхамона», «Технические особенности проклятия Жаком де Моле французских королей» и тому подобное. Курсы переделывали, отменяли и вводили на ходу; бывало, что по одному предмету за семестр сменялось три-четыре преподавателя. И новые герои сообщали с кафедр учащимся, что найдены вернейшие свидетельства: не только Петр, но и Алексей Михайлович Тишайший был подослан тамплиерами. Ведь уже при нем пошло движение в сторону Европы!

Одним словом, Боря разучился удивляться. Зайдя в книжный магазин в поисках пособия по бонистике — одной их тех немногих дисциплин, что не были затронуты «реформами», — он увидел множество трудов каких-то непонятных персонажей, утверждавших, что Хеопс и Шведский Карл Двенадцатый — одна и та же личность, что Великую китайскую стену построили тамплиеры, что масоны организовали не только французскую и русскую революции, но также неолитическую и сексуальную. Книжек Филиппенко в продаже не было, поскольку лжеисторик числился врагом. Зато были в изобилии сочинения всяческих ему подобных личностей. Борис из любопытства проглядел несколько томиков. Порой в них утверждалось то же или почти то же, что провозглашал Александр Филиппенко. Видимо, система еще не разобралась, какая же история ей угодна, и на трупе прежней, подлинной науки прорастало все подряд. Легенда лжеистории, Филиппенко разделил судьбу великих революционеров и мыслителей, на чьих идеях строились режимы, их же и убившие. «Тем самым он по крайней мере доказал, что революции, такие, как французская и русская, не выдумка», — подумал Новгородцев и невольно улыбнулся.

По снегу, уже плотному, густому и не скоро обещавшему сойти, Борис отправился домой. К семи часам стемнело, и дорогу студенту освещали фонари, неоновые вывески, реклама, вечные китайские гирлянды на деревьях возле заведений, на ларьках и в окнах ресторанов. Буднично и мерно приближался Новый год. В продажу уже выставили шарики, искусственные елки, всякую другую мишуру. Борису пришло в голову, что это — первый Новый год на его памяти, когда по телевизору нет этой надоедливой рекламы «кока-колы» с иностранным Дед-Морозом («Праздник к нам приходит, праздник к нам приходит…»). Да, в новом положении вещей имелись свои плюсы.

Поначалу, когда Боря недопонял, что к чему, ему как будто нравились события, внезапно охватившие страну. Казалось — вот он, тот традиционный идеал, о котором Борис мечтал. Забавно было, как хозяин заведения возле университета, прежде называвшегося «Мак-чего-то там», переименовывает ресторанчик в «Ъ-Мак» (стало быть, «Ермак») — куда тебе! Такое ухищрение, по мысли владельца, видимо, должно было помочь ему продолжать торговать «Биг-Маками» и «Мак-Чикенами» в националистической России. Не сработало. Харчевню разгромили борцы за чистоту славянских принципов. Сейчас одну из вывесок меняли прямо у Бориса на глазах. Похоже, магазин с дорогими шмотками «Эмпорио Армани» обязали написать название кириллицей. Родные буквы как-то разгламуривали Мекку модниц, делали ее простой и человеческой. Из модной лавки вышла дама в валенках. Это был, похоже, тренд сезона. То есть слово «тренд» теперь, конечно, не употребляется. Сегодня говорят о «направлении». Это тоже отбирает шик у модной индустрии.

Боря слышал, что дела у корпораций, торговавших «сладкой жизнью», идут на спад, и более всего — от переименований, русских переводов. Ну, журнал «Базар Арфистки» еще более-менее берут. А вот «Мария-Клара» в полном запустении. По данным маркетологов, все дело в злополучном названии: вторая его часть ассоциируется с Кларой Цеткин и с «Аншлагом». А журнал «Гражданка мира» вообще закрыли. Слишком много в его названии политики, притом плохой, несовременной, непатриотической. На ум сами собой приходили строки из Грибоедова:

«Как европейское поставить в параллель
С национальным, — странно что-то!
Ну как перевести мадам и мадмуазель?
Ужли сударыня!!» — забормотал мне кто-то…

Анну Сарафанову Борис старался вспоминать как можно реже. В университете она не появлялась: видимо, пишет дипломную работу. А что до переписки, то она совершенно прекратилась. Анна больше ничего не написала ему после его горького признания в преступлении. Новгородцев кусал локти. Разочаровалась? А может быть, не надо было ей подыгрывать в нелепом подражании интернетовским придуркам? Или что-нибудь случилось? Заболела или даже… Нет, об этом думать не хотелось. Поначалу, когда завязалась их переписка, Боря летал как на крыльях, все рождало в нем бессмысленную радость. Но теперь, похоже, начался какой-то новый этап. Болезнь перешла в другую стадию. Любая мысль об Анне доставляла огорчение, он мгновенно вспоминал о неудаче либо думал, что с его объектом поклонения случилось что-то страшное. Новгородцев начал гнать из головы любые мысли об Анне.

Свое отношение к происходящему в стране, Боря не мог сформулировать однозначно. Было, конечно, что-то приятное в том, как теперь выглядела его родина. По улицам скользили русские машины, только изредка японские: они внезапно вошли в моду, может быть, из-за того, что западные так же неожиданно исчезли из продажи одновременно с закрытием соответствующих им мастерских и магазинов запчастей. Даже на заборах наконец-то перестали малевать ругательства на чуждых языках: теперь все только на родном. Большие хлопья снега, падавшие под ноги, приятный морозец, одетые в шубы прохожие и выставленная на центральной площади елка в восемь метров — все это наполняло ощущением того, что вокруг — свое, что кто-то наконец-то позаботился о том, чтобы Новгородцев чувствовал себя на своем месте. Да, забота, а еще, возможно, безопасность — главные слова, которыми он мог бы обозначить ощущения от прогулки по родному городу. «Рим в снегу» — такое выражение Новгородцев позаимствовал как-то у одного писателя для обозначения своей патриотической мечты. Но Боря тут же поправил себя: его родной город не Рим.

Там, в Риме, не могут царить лжеисторики. Рим не был построен на неправде. Иногда Борис ловил себя на мысли, что, быть может, то письмо от Прошки к Софье было настоящим, и все правы. Но в следующую секунду вспоминал, что письмо написано им самим. Порою возникала мысль: надо признаться, чтобы прекратили издеваться над историей. Но кому? Ему никто не поверит. Механизм уже запущен. В Петропавловском соборе вскрыли могилы императоров — ради экспертизы ДНК. Борис не знал, действительно ли можно с помощью генетики узнать национальность. Женщины на ток-шоу у Малахова, обычно поносившие героев, по сценарию назначенных быть скверными, заявляли, что чуют злую руку Запада. Иногда Борису казалось, что он попал в начало девяностых: слово «русский» там и сям, кичливый твердый знак на конце слова, массовая мода на религию. Сначала общество азартно воевало со всем тем, что исходило от Германии и Англии. Теперь переключились и на Францию. «Но Анна Ярославна? — думал Боря. — Киевская Русь не враждовала с галлами!» Вот только кого это интересовало…

Чем больше Боря наблюдал происходящее, тем больше становился традиционалистом. То, что происходило вокруг, было более буржуазно, чем открытое и честное увлечение Европой. По крайней мере, Новгородцеву так казалось.

Домой Борис пошел пешком: тут вроде близко. Чтобы было не так скучно по дороге, подошел к ларьку за шоколадкой. Колебался между «Щедростью» с кокосовой начинкой и «Орешками». Цена была одинаковая. Внезапно на соседней церкви зазвенели колокола. Новгородцев повернулся на волшебный звук…

И увидел Анну.

В белой куртке, кремовых сапожках, она тоже что-то изучала в витрине.

«Вот!» — сказало Боре сердце.

— Аня… — тихо прошептал он. — Аня Сарафанова!

Она обернулась. Новгородцев увидел прыщик возле ее носа.

— Здравствуйте…

— Я Боря Новгородцев. Мы с вами переписывались! Помните?

— Не помню.

— Вы рассержены? Скажите, почему вы перестали мне писать? Вы, что, обиделись? За подделку? Мы же… кажется… на «ты».

— Я вас не знаю. Вы меня, наверно, с кем-то перепутали.

— Вы Анна Сарафанова! Ведь так? Студентка исторического?

— Верно.

— Ну, а я Борис. Мы с вами переписывались! Я так и не понял, почему вы стали сочинять все эти глупости, прикидываться дурочкой?

— Я — дурочкой?

— Э-э-э… Я имел в виду…

— Постойте! Вам откуда-то известно мое имя, но вот мне ваше абсолютно не знакомо. Я ни с кем не переписывалась, не прикидывалась дурочкой и не знаю ни о каких подделках! Простите. Я должна идти!

— Нет, это вы простите!..

Анна развернулась и пошла от Бори быстрым шагом. Самое последнее, что тот сумел увидеть, было веко Сафановой. Оно противно дергалось от тика.

Дома Боря подумал, что его принцесса изрядно подурнела. И почему она заявила, что не переписывалась с ним? Стерва!


Через восемь дней решением Президента все елки, мишура и Дедушки Морозы оказались под запретом как петровские новации. Текущий год был объявлен семь тысяч пятьсот двадцатым, а Новый должны были праздновать только в сентябре. Ужасные январские каникулы — время запоев и депрессий — наконец отменили. Народ вздохнул спокойно.

## 27

Анна с интересом изучала тех, кто сел по правую руку от нее.

Одной из них была особа лет сорока в кричащей красной кофте, юбке черной кожи, странным образом натянутой едва ли не на ребра (чтоб была короче?), несколько сутулая, читающая книгу «Марианна. Том 4». Вторая, толстая старуха с усами над верхней губой, усердно ковырялась в зубах ка кой-то палочкой. За ней сидела еще одна, такая же, шестидесяти-семидесяти лет, но тощая, чем-то похожая на козу, с бессмысленным взглядом. Потом шла пышная матрона, «ягодка опять», дочерна загорелая, но с совершенно белой шевелюрой, сквозь которую проступали отросшие черные корни. В левом ухе у нее было пять сережек, в правом — три, на пальцах — шесть колец, и все из золота. Бордовый маникюр не очень гармонировал с оранжевой помадой. Дальше, еще правее, помещалась тетка в серой шали. Взгляд ее был хищным, хотя рядом ничего не продавали. С краю, наконец, сидел пацан лет восемнадцати с тетрадью — видимо, студент.

Анне было очень интересно.

Она впервые работала на избирательном участке.

Поскольку школа, где трудилась Сарафанова, была таким участком, то когда пришел черед выборов в парламент, Анну привлекли к работе. В воскресенье пришлось подниматься полшестого, к семи быть на месте, прослушивать инструктаж, наблюдать за опечатыванием урны, а потом до вечера сидеть на выдаче бюллетеней. Вышло так, что Анна села с краю, рядом со столами наблюдателей: их-то она сейчас и разглядывала. Раньше, услышав в новостях какую-нибудь фразу вроде «Наблюдатели зафиксировали много нарушений», Анна думала, что эти наблюдатели — этакие молодые демократы типа Немцова, энергичные борцы за гражданские права. Она ошибалась. За демократичностью избрания гласных от народа (так отныне называли депутатов) наблюдали женщины пенсионного и предпенсионного возрастов. Те самые, которые активно шли в ряды вахтерш, кондукторов и прочих врагов рода человеческого. Не им ли принадлежала реальная власть в стране?..

Краем уха Анна слушала беседы наблюдателей. Работы было мало: избиратели не торопились исполнять гражданский долг, тем более с утра.

— Ох, как мне надоели эти выборы, — сказала женщина в золоте. — И зачем они нужны? Чтоб деньги тратить! При советской власти было намного лучше.

— Да уж, — согласилась с ней худая. — Партий развелось не знаю сколько. Раньше-то одна была — пришел, проголосовал, и думать не надо. А тут поди, разберись!.. Издеваются над народом!

— Да, при Союзе удобнее было.

— Все было для людей! А теперь для кого?! Для этих чертовых демократов!

На груди у первой красовался бейджик «наблюдатель от партии Правое дело». Вторая была уполномочена Явлинским.

— Чтоб ей провалиться, этой власти! Чтоб ей пусто! — громко заявила женщина в шали. — Вчера вот хлеб опять подорожал!

Она была от партии «Единая Россия».

— Просто президент пока не знает. Знал бы — разобрался, — робко отвечала ковырявшая в зубах усатая бабуля, наблюдатель от КПРФ. — А я ему в тот год носки связала…

Романтичная особа, нанятая, чтобы наблюдать от Жириновского, читала «Марианну» и молчала. На другом конце молчал студент, старательно зубривший свои формулы, не глядя на процесс избрания, за которым был поставлен надзирать от новой «Партии исконных русских граждан».

И все же выборы скорее нравились Сарафановой, чем не нравились. Она понимала, что на ее глазах решается судьба Родины. Историк Карамзин, по слухам, выскочил четырнадцатого декабря на Сенатскую площадь, не успев как следует одеться — так спешил увидеть делание истории. Кто из друзей Анны, преподавателей, сокурсников не сделал бы того же? Николай Михайлович в тот день опасно простудился, заработал воспаление легких и вскоре умер. По сравнению с этим от Анюты требовалась мелочь — отработать около шестнадцати часов подряд, включая, разумеется, подсчет и составление протоколов. Дети на английских фабриках восемнадцатого века вкалывали больше.

Иногда выпадал шанс не только наблюдать за ходом исторических событий, но и чуточку вмешаться.

— Дочка, где тут коммунисты? — спрашивала бабка-избирательница, взяв бюллетень. — Не вижу без очков-то. Ткни мне пальцем.

Как-либо влиять на волеизъявление, в том числе тыкать пальцем членам избирательной комиссии, а также наблюдателям было строжайше запрещено. Но старухи без очков не принимали отказов, обижались, продолжая требовать подсказки. Сарафанова могла бы показать им на другую партию, которую считала более достойной. Постыдилась.

— Хде тут Прежидент-то? — подходила к наблюдателям другая престарелая гражданка.

— Мы, мамань, не его нынче выбираем! Думу! Слышишь? Думу!!!

— А…

— Ты за партию голосуешь!!!

— Што? Партию… Ах, вот как… Хто иж них за Прежидента?

Большинство желающих отдать свой голос кому-либо были стариками.

— Так всегда, — шепнула Анне учительница физики, сидевшая с ней рядом. — Молодые дольше спят и меньше голосуют. Но они тоже придут.

В самом деле, около полудня стали появляться молодые, в том числе семейные, с колясками. Пришли два брата-близнеца, чье совершеннолетие было именно сегодня — встреча с ними подняла настроение. Пришла мать-героиня, чье потомство — пять голов — визжа, носилось по спортзалу, пока та была в кабинке и решала судьбу Родины. Пришли дедок и бабушка, приятно-белокурые, влюбленные, одетые как будто бы в театр — интеллигенты. Из столовой пахло булочками. Флаги радовали глаз. Часам, наверно, к трем студентка наконец ощутила что-то вроде праздника.

Из громких разговоров избирателей Сарафанова понимала, что, похоже, большинство голосов окажется у партий право-монархического толка. Ежедневные передачи о подмене царя и проклятия в адрес Европы из телевизора делали свое дело.


В пять часов настало время идти к тем, кто заказал избирательную урну на дом. Эту урну взял под мышку дед-физрук. Сарафанова захватила пачку бюллетеней. Оба влезли в валенки, надели шубы и в сопровождении наблюдателей двинулись по списку адресов, отважно преодолевая сугробы и проваливаясь в снег, которого недавно навалило вдвое больше обычного.

В первой квартире жила роженица. Анна одним глазом заглянула в спальню, где лежал младенец — красный, крошечный, забавно трепыхавшийся, показавшийся ей удивительно длинным и тощим, почти не похожим на человека.

Во второй квартире пахло воском, ладаном, кошатиной и нафталином. В коридоре помещался календарь за две тысячи первый год с изображением Богородицы.

— Давайте бюллетень, — сказала бабушка со слабыми ногами. — Я уже решила, за кого голосовать.

В третьей в коридоре находился старый холодильник, на котором красовалась выцветшая, древняя картинка с парочкой котят. В углу картинки рваное отверстие залепили разноцветными наклейками с бананов, в основном «Чипита» и «Бонита». Наверху, на холодильнике, лежала пара папок, старая ушанка, повесть Казакевича «Звезда» с водруженным на нее растением в горшке, детали от велосипеда, над холодильником висело корыто, обещавшее упасть кому-нибудь на голову. Справа от рефрижератора стоял уже совсем необъяснимый туалетный ершик в розовом ведерке, а слева, возле продырявленной диванной подушки, относившейся к гарнитуру шестидесятых или семидесятых годов двадцатого века, лежали тапки, превращенные упорным применением в босоножки. Старичкам, которые здесь жили, полчаса пришлось разъяснять суть выборов и метод заполнения бюллетеня. Еще столько же времени они обдумывали решение, предложив Анне и ее коллегам выпить чаю.

По четвертому адресу снова жила старая бабка. Квартира ее оказалась беднее, чем все предыдущие. С ней жил сын, горький пьяница, который вышел из спальни в трусах.

— Что, кирнем? — предложил он членам комиссии.

— Ну тебя к черту! — ответил физрук, когда пьяница, раз уж комиссия пришла к нему на дом, решил проголосовать заодно с матерью. — Нашелся больной, тоже мне! Приходи на участок!

В пятой квартире дверь открыла Аленка Витушкина из восьмого «А» — двоечница, пошлячка, лентяйка, прогульщица, читательница во время уроков учебников о том, как стать стервой, а также махательница трусами.

— Ой, блин! — пропищала Аленка и скрылась.

Комиссию вызвали деду Аленки. Отца у нее не было. Как звали мамашу, учительница истории знала, потому что безрезультатно звонила ей уже раз двадцать. Все прочие способы как-то влиять на Аленку были испробованы и не давали никаких результатов.

«Хоть в чем-то повезло!» — решила Сарафанова и двинулась беседовать с родительницей. Как она мечтала выложить ей все о подвигах Аленки! На собрания мамаша не являлась. Все попытки дозвониться были тщетными, поскольку трубку брала либо Аленка, либо вообще никто. Аленка же, узнав училкин голос, неизменно заявляла, что мамы нет дома. Однажды Анна разозлилась и решала позвонить в два часа ночи. Трубку снова никто не снял. Дед, как стало теперь ясно, плохо слышал, ну а дамы, видимо, гуляли. Аленка так достала Анну, что историчка приняла решение явиться к девочке домой. Была ее мама дома или нет — осталось тайной: восьмиклассница спустила на учительницу пса.

Мать Алены Витушкиной выслушала все жалобы, покивала головой, позевала, пожаловалась на жизнь и пообещала принять меры. Между тем Аленкин дед пыхтел над бюллетенем и никак не мог принять решение.

— За кого голосовать-то? — наконец спросил он дочь.

Та переадресовала вопрос комиссии.

— Решить должны вы сами. Мы не можем вам подсказывать, — сказала Сарафанова.

— Да ладно! — буркнула мамаша. — Подскажите! Что вам, трудно, что ли?

Именно так вела себя Алена на контрольных. Наверно, окажись рядом еще один избиратель, Витушкины потихоньку списали бы у него из бюллетеня.


В несколько квартир они в итоге так и не попали: избиратели не всегда заботились о том, чтобы дверь подъезда была отперта. Когда пошли обратно на участок, угодили под обстрел снежками. Это мстили те, кто плохо успевал по физкультуре и истории. Физрук хотел поймать негодников и, бросив урну в снег, помчался догонять их. Народные волеизъявления в ящике оказались несколько подмоченными.

Анне было интересно, не придет ли на участок еще кто-нибудь из родителей ее лоборясов: она нашла в списках несколько знакомых фамилий. Тщетно. Видимо, привычка прогуливать была семейной чертой и передавалась по наследству.

К восьми Анна почувствовала усталость. Созерцание кудрявого младенца, опускавшего розовой ручонкой бюллетень своей мамаши, — и то не слишком подняло настроение. Чтобы развеять скуку, Анна начала играть сама с собой: «Если сейчас зайдет мужчина, то мне удастся победить этих чудовищ-восьмиклассников, а если женщина — то нет».

Вошел Андрей.

Тот самый, из архива.

За четыре месяца, прошедших с исторического дня, когда в руках их оказался необыкновенный документ, они не виделись, но Сарафанова узнала его сразу, немедленно, мгновенно, как только увидела или даже до того, как увидела. Аспирант, смотревший, как обычно, не по сторонам и не вперед, а внутрь себя, неспешно подошел к учительнице физики, соседке Анюты. Подал паспорт.

— Здравствуйте, Андрей! — сказала Анна.

Аспирант от неожиданности вздрогнул и взглянул на девушку. Секунду размышлял. Потом ответил:

— А, поклонница подделок, это вы! — И едко улыбнулся.

Через пять минут, когда он бросил бюллетень в ящик, Анна и Андрей болтали, словно оба долго ждали этой встречи:

— А я теперь учительница.

— Просвещение в массы? Замечательно. Наверно, объясняете ребятам, что Петра украли злые англичане?

— Ну и вредина же вы.

— По-прежнему считаете, что письмецо не было липой?

— Понимаете…

— Наверное, довольны тем, что происходит? Петербург… Санкт-Петерс-Бурх, — поправился аспирант, навечно преданный Петру и его времени и яро осуждавший новые названия, — Петерс-Бурх наполовину разрушили. Замечательно! А вам хоть монархисты заплатили за открытие?

— Да хватит! — возмутилась девушка. — Не стыдно вам бросаться такими обвинениями?! Вот так вот, просто, ни с того ни с сего!

Андрей, похоже, понял, что повел себя неинтеллигентно.

— Простите, — сказал он. — Я правда… с этой диссертацией… замотался… скоро, видимо, рехнусь. Устал. Голова уже не работает.

— Значит, вы живете недалеко? — перехватила Анна инициативу.

— На Связистов.

— Так я тоже на Связистов! Значит, мы соседи! И ни разу не встречались.

— Это потому что я всегда не здесь, — пошутил парень. — Я живу в петровских временах.

— Так я ведь тоже!

— Тьфу ты! Я и позабыл. А это злополучное письмо… Хотите, я вам докажу, что это липа?

Анна не успела дать ответ. Подошли избиратели, не пойми откуда появилась очередь. Беседовать при них было неловко. Заставлять Андрея ждать — тем более.

— Неплохо было б как-то встретиться, чтоб толком обсудить это письмо, — сказала Анна. — Я готова выслушать ваши аргументы! Но только, сами понимаете, не сейчас. Предложите время и место!

Она удивилась и тому, что вот так, просто, пригласила аспиранта на свидание, и тому, что он тотчас же согласился.


В десять вечера, когда выборы закончились, Анютина работа, можно сказать, только начиналась. Крепкая химичка и физрук вдвоем подняли урну с сорванной печатью и под зорким глазом спящих наблюдателей свалили ее содержимое на несколько столов, сдвинутых вместе. Народная воля была мятой, кое-где изорванной, слежавшейся от собственного веса. Тем не менее Сарафановой понравилось притрагиваться к документам, от которых зависело будущее нации.

Примерно час — не так уж много времени — ушло у комиссионеров на разбор бумажной кучи. По периметру спортзала выставили стулья из математического класса. Каждый стул предназначался для одной из партий. Надо было брать охапки бюллетеней и носиться взад-вперед, раскладывая их по нужным стульям. Наблюдателям закон не дозволял участвовать в подсчете, но они хотели, чтобы все скорее закончилось, и вызвались помочь. Никто не возражал. Бабульки и студент бродили между стульев, только дама в красной кофте продолжала изучение «Марианны»: том четвертый был дочитан, но с собой она разумно захватила пятый.

Итоги оказались предсказуемыми: лидером являлась «Партия исконных русских граждан». Кажется, комиссия обрадовалась этому. Что касается Сарафановой, то ей националистические вопли надоели, и она решила успокоить себя тем, что это результаты лишь по одному участку из, наверно, сотен тысяч.

Пока руководство комиссии оформляло протоколы — шел двенадцатый час ночи, — обессилевшая Анна вышла на крылечко как была, без шубы. Спустилась вниз, руками зачерпнула снегу и умыла им лицо. В ночном чистом воздухе витало что-то важное, прекрасное. Задумчивые звезды с темно-бархатного неба наблюдали за демократической возней маленьких человечков.

Анюта отошла от школы метров на пятнадцать и уже решила возвращаться, когда в плотной темноте возникли новые три звездочки — огни сигареток. Голоса, похоже, нетрезвые и вовсе не интеллигентные, подсказали Анне — это гопники. «Скорей, скорей обратно! — сразу же подумала студентка. — Не дай бог…»

Но гопники ее заметили.

— Анна Антоновна! Ой, здравствуйте! — сказали они весело и сразу потушили сигареты.

Сборная из «бэшек» с «вэшками». Питомцы. Ученички. Слава, еще один Слава, третий Слава, Петя, Таня, Рита.

— А чего это вы здесь делаете? И без одежды…

Анна объяснила. После пятиминутного разговора Сарафанова призналась ребятам, что замерзла окончательно, и быстро побежала на крыльцо.

Она уже взялась за ручку двери, когда сзади услыхала голос Риты. Той девчонки, с кем они однажды вместе шли домой.

— Ан-Антоновна… Постойте! А скажите…

— Что такое?

— Ан-Антоновна! Скажите, только честно! Мы тут спорили. Вам правда, что ли, нравится история? Вся эта скукотища…

— Нравится, конечно. — Анна улыбнулась. — Я ведь сама выбрала профессию.

— Клянетесь?

— Ну, клянусь. Да, что, вообще, за странные вопросы? Я сейчас заледенею…

— Ан-Антоновна! Последнее! — и Рита зашептала: — Как у вас с парнем? Как его… с Андреем?

— Все отлично. Тоже надо клясться?

## 28

Александр Петрович Филиппенко любил птичьи фамилии — он и сам не знал почему. Просто всякий раз, когда приходилось брать псевдоним, он выбирал орнитологическое прозвание. В поддельных документах для работы в архиве он назвался Дроздовым. А теперь при помощи сидельцев и родни счастливо обзавелся паспортами — заграничным и российским — на замечательное имя: Сергей Михайлович Соловьев. Пришлось истратить десять пачек чаю и месяц времени. Потом нужно было найти информацию о рейсах самолетов, визах, правилах получения политического убежища и тому подобном.

Филиппенко принял решение эмигрировать во Францию: он немного знал язык и хотел походить на дворянских беглецов от большевизма. Рейсов до Парижа не было, не было и возможности оформить визу: отношения разорвали до того, как был готов новый паспорт. В Восточную Европу, а тем более в Азию лететь не хотелось. Филиппенко интересовали лишь «цивилизованные» страны. Значит, нужно лететь с пересадкой, через третье государство. К счастью для Александра Петровича, нашелся неплохой, а главное, дешевый рейс. Венгерская авиакомпания делала рейсы из Москвы в Париж с посадкой в Будапеште. Это стоило дешевле, чем в иные времена «Аэрофлотом», а поскольку перелетов было два, то первый значился венгерским и (пока что) дозволялся.

Филиппенко сделал визу в Венгрию, отрастил усы и бакенбарды, выкрасился в рыжий цвет, торжественно облобызал свою родню, пообещав вернуть ей деньги за прокорм и авиабилеты, как только устроится во Франции, и двинулся в райцентр, чтобы оттуда сесть на поезд до Москвы. С собой он взял лишь необходимое: белье, зубную щетку, рукописи, вырезки из газет, в которых говорилось, что он — непримиримый враг существующего режима и жертва политических репрессий, и письмо от Прошки к Софье.

До вокзала Александр Петрович добрался без проблем. Билет он взял в купе на верхнюю полку, чтобы реже попадаться на глаза соседям. «Историк» намеревался лечь носом к стенке и ни с кем не разговаривать, в вагоны-рестораны не ходить, спускаться только в крайних случаях. Но в купе Филиппенко оказался один. Как только проводница выдала белье, ни в чем не заподозрив рыжего «Сергея», он расслабился и счастливо поздравил себя с тем, что путь в Москву складывается на редкость удачно.

Радость его была преждевременной.

Проснувшись утром следующего дня, лже-Соловьев с большим неудовольствием обнаружил соседа. Небольшого роста мужичонка, смахивавший чем-то на Фюнеса, сидел на нижней полке и уплетал лапшу из «бомж-пакета». Химический запах лапши уже успел заполнить купе.

— Проснулись! С добрым утром! — объявил он таким довольным голосом, как будто только и дожидался возможности вступить в разговор.

Слово за слово, пришлось спускаться вниз, слушать, отвечать, терпеть расспросы. За час попутчик выложил историку свою биографию и потребовал, чтобы Александр Петрович сделал то же самое. Филиппенко не отреагировал, он вежливо кивал, стараясь намекнуть, что разговор ему не очень-то интересен. Но соседа это не обескуражило. Как видно, детектива он с собой не прихватил и вот теперь скучал, а развлечений, кроме разговоров со случайным попутчиком, в поездах нет.

Вскоре сосед стал как-то подозрительно разглядывать лицо лже-Соловьева, а потом внезапно ляпнул:

— А скажите мне, Сергей Михалыч, как ваша фамилия? Простите за нескромность.

Филиппенко ощутил, что его сердце стало биться чаще.

— Соловьев, — ответил он как мог спокойно.

— Соловьев… Так-так… Чего-то не припомню. Вы, простите за нескромность, в кожном диспансере не лежали?

— Что-о-о?

— В кожном диспансере. В девяносто, кажется, девятом. Может быть, в двухтысячном?

— Простите. Не лежал. А вы почему спрашиваете?

— Да очень уж лицо ваше знакомо. Где-то видел — и никак не вспомню где. Вот, решил, что в диспансере… Значит, говорите, не лежали? Ну, а мне вот приходилось. Розовый лишай. Чесался как собака! В папулезной форме, представляете?

Филиппенко не хотелось представлять себе лишай. Он думал о другом. Понятно, почему его лицо знакомо эту субъекту: чуть не каждый день оно появлялось в телевизоре, в программе «Внимание, розыск!». А если он вспомнит? Что делать?

— Подождите! — выкрикнул сосед. — По-моему, я понял! Митинг сталинистов в день Октябрьской революции! Наверно, год назад! Ведь это вы тогда стояли с лозунгом про Чубайса? Я запомнил, потому что он у вас был через «Ю» написан!

— Нет, не я, — ответил Филиппенко, подавляя возмущение.

— Не вы?.. Постойте… Ну, конечно, там же была женщина. А вы, кажись, стихи читали? Капитал — украл, буржуй — воруй?

— Я не был на том митинге! — «Историк» постарался, чтоб его слова звучали так сурово, как только возможно. — Полагаю, что мы с вами не знакомы!

— Нет же, я вас где-то видел! — настаивал сосед. — И я не успокоюсь до тех пор, пока не вспомню где!

«Ну блин, попал!» — подумал Филиппенко.

— А не вы продали мне куртку, якобы из кожи? Кожа была искусственной!

— Что?!

— Ой, вижу, что не вы! Простите-извините.

«Может быть, на следующую версию сказать ему, что да, дескать, это я и был? — обеспокоенно раздумывал „историк“. — Ох, нет, глядишь, еще начнет выспрашивать детали, обнаружит, что я вру, начнутся подозрения… Или лучше подпоить его?»

— Куда же вы? — спросил сосед взволнованно, увидев, что товарищ поднимается. — Останьтесь! Я же так не вспомню! Может быть, нудистский пляж? Две тысячи четвертый год? А?

Филиппенко постарался улыбнуться:

— Ничего такого я не помню. Так что будем полагать, что познакомились мы все-таки сегодня. Я сейчас схожу к проводнику, куплю пузырь… М-м?

— Нет-нет-нет! Не пью! Никак не нельзя! Ну… я… того… ну, в общем…

Дело принимало для «историка» все более серьезный оборот. Попутчик пялился в его лицо, чесал в затылке и продолжал выдавать версии, одна другой нелепей, так что оставалось только удивляться его памяти и насыщенной биографии.

Решив, что мужичонка сможет его вспомнить, только если будет без конца разглядывать, «историк» решил смыться из купе. Наврал про приятеля в другом вагоне и, не слушая горячих просьб остаться, удалился.

В тамбуре он сразу же замерз. Прошелся по вагонам. В ресторане был немалый риск опять увидеть ненавистного соседа или напороться на другого болтуна. Присесть на боковушку где-нибудь в плацкарте? Проводник, конечно, быстро выгонит. К тому же слишком людно, опасно.

В общем, Филиппенко не нашел другого выхода, кроме как запереться в туалете. Посидев в одной уборной минут двадцать, он перешел в другой вагон и снова закрылся в «комнате для отдыха», стараясь не особо привлекать к себе внимание. Было неприятно, но «историк» утешался тем, что до Москвы осталось всего несколько часов, и свобода стоит того, чтобы потерпеть такие мелочи, как запах и необходимость ехать стоя.

В туалетах Филиппенко проторчал, наверно, два часа. Пробыл бы и больше, если бы не станция. Состав — чтоб ему пусто было! — подъезжал к большому городу, поэтому из мест уединения всех выгнали, закрыв их на замок. Решив передохнуть, а заодно надеясь, что все как-нибудь наладится само, «историк» вновь пошел в свое купе.

— А-а! — радостно встретил его сосед. — Наконец-то! Я уж хотел вас искать! Считали, я не вспомню, где вас видел? Нет, не тут-то было! В телевизоре! А? Что? Ведь угадал?

«Час от часу не легче!»

— Только вот не вспомню, что за передача? «Секс с Анфисой Чеховой»?

— Да бросьте! Что за глупости?!

— На «Битве экстрасенсов»? Уж не вы ли увидели утопленника, когда речь шла о повешенном?

— Не я.

— Так-так… Постойте! Может, «Звезды в универе»?

— Это что еще за передача?

— Как же, как же… Звезды пишут диссертацию всего за неделю! Каждый раз — на новом факультете. Кто-то выбывает. В следующую пятницу финал. Болею за Киркорова!

— Отлично. Я там не участвовал.

— Признайтесь! Вы звезда!

— Да что еще за глупости…

— Клянусь! Я видел вас по телевизору! Не надо отпираться!

— Черт возьми!

— Дайте мне автограф!

«Соловьев» — лениво нацарапал Филиппенко на клочке бумажки.

— Вы, по-моему, не певец… А кто? Ведущий? Стойте, не подсказывайте! Кажется… ведете передачу про преступность?

Надоедливый попутчик подобрался совсем близко. Филиппенко оказался в шаге от ареста. В голове его мелькнуло: «Задушить? Ударить по башке, потом связать? В Москве тихонько выйду, а его оставлю в нижнем отделении для багажа. Нет, не буду. Не сумею. Страшно. Лучше усыпить».

Спрашивать снотворное у проводницы означало навлечь на себя подозрение. Тем более, скорее всего, его у нее нет. Филиппенко принял решение дождаться остановки — крупный город, «в честь которого» закрыли туалеты, был уже на подходе.

— А сам вы не из «органов»? — спросил сосед зачем-то перед тем, как Филиппенко, натянув свою дубленку, вышел из купе.

Спустившись на перрон, он сразу же помчался выяснять, где есть аптека. К счастью, на вокзале был ларек с лекарствами.

— Снотворное… имеется? — взволнованно и как-то по-дурацки выпалил «историк».

— Клофелинщик? — отвечала бабушка-аптекарша вопросом на вопрос. — Совсем, блин, обнаглели! Воры, чтоб вам сдохнуть! Вот сейчас милицию-то вызову! А ну-ка…!

— Господи, ну что вы? Разве я похож на клофелинщика?..

— Снотворное строго по рецептам! — перебила его бабка. — Это первое! Второе! Его нет.

— Нет?.. — «Историк» был обескуражен.

— Нет, и не предвидится! — ответила аптекарша. Потом, наверное, из вредности, добавила: — У нас презервативы и слабительное. Надо что-нибудь?

— Слабительное? — Вдруг у Филиппенко зародился новый план. — А что, давайте! Лучше даже две упаковки!

План полностью удался. Выпив чаю, в котором растворились восемь таблеток, надоедливый сосед отстал от Филиппенко и занялся другими делами.

## 29

К тому времени как Андрей вышел на финишную прямую на пути к защите своей диссертации, он двадцать шесть раз посетил ученый совет, двадцать — диссертационный, девять — отдел кадров, восемнадцать — бухгалтерию, четыре раза — переплетный цех и пять раз — типографию. Деньги, силы исчезали. Дома мама заворачивала папе на работу бутерброды в листки черновиков, старых вариантов диссертации, «отзывы экспертов» (их Андрей, конечно, сочинял самостоятельно), кусочки автореферата. Автореферат Филиппенко, как и положено, верстал своими силами. Имея целью сделаться историком, по ходу он освоил ремесло верстальщика, носильщика (бумага — груз не самый легкий), чинильщика оргтехники (а принтеры ломаются всегда, когда печатать нужно что-то очень срочное), посла-переговорщика (иначе: «обивальщика порогов»), корректора (вычитывать работу, если глаз уже замылился, советуют в обратном направлении — из конца в начало) и психотерапевта (для самолечения, чтобы не рехнуться раньше времени).

Авторефераты напечатали в подвале в университетской типографии бесплатно после предъявления трех справок. К сожалению, вскоре оказалось, что один дефект в кустарной верстке все-таки был, последняя страница вышла вкривь и вкось. Андрею прописали пить лекарство от депрессии и против раздражительности. Он чуть-чуть попробовал и бросил. Все эти таблетки своим видом еще больше раздражали аспирата.

Тем не менее в декабре, как раз между днями рождения Сталина и Брежнева, Андрей достиг того, что автореферат на диссертацию был сделан в сотне экземпляров удовлетворительного качества. Теперь осталось только разослать эти брошюрки всем специалистам по вопросу, да библиотекам — и спокойно ждать защиты. О, господи, неужто?!

В списке для рассылки было шестьдесят четыре адреса.

Андрей, конечно, знал, что существуют конверты с самоклеющейся полосой. Защитную бумажку отлепил — и все, готово. Но ему всучили старые — такие, что приходится лизать.

Поскольку Филиппенко надоело ночами надрываться за какой-нибудь работой, он решил на этот раз пораньше встать и, скоренько заклеив все конверты, надписать их и отправить куда нужно. Как назло о том, что в этот день назначена его встреча с Анной Сарафановой, он вспомнил только утром. Отложить отсылку авторефератов было нельзя: по правилам их надо отправлять никак не позже чем за месяц до защиты диссертации. Ну, что же, встречу, что ли, отменить? Но этого Андрею почему-то очень не хотелось. Он подумал, что успеет и авторефераты отправить, и с Анной Сарафановой встретиться. Сделать оба дела оказалось не так-то просто.

После сорок первого конверта аспирант устал и стал лепить ошибки в адресах. Испортил пять штук. Ужасно разозлился, так, что даже хотел в самом деле выпить ту таблетку, которую прописали. Сгонял в ларек, купил еще конвертов. В итоге облизал их шесть десятков, размышляя о выражении «мозоль на языке». На это ушло два часа. Когда выходил из дома, почувствовал бурчание в животе. Сразу же решил, что отравился клеем — только потом вспомнил, что голоден. Определенно пора пить таблетки…

Зал почтового отделения был заполнен старушками так, что трудно было дышать. Андрей с трудом пробился к человеку, крикнувшему «Я!» в ответ на возглас: «Кто последний?» В зимней куртке было жарко, воздуха не хватало, а очередь как будто не двигалась. Бабульки, обступившие Андрея, почему-то именно на почту приносили плату за квартиру, телефон и прочие услуги. Они бурно обсуждали своих внуков, быструю инфляцию и то, что монархисты наконец-то смогут навести в стране порядок. Кроме бабулек отделение посещали представители компаний, продающих всякую ерунду по каталогам: почтальоны выносили им огромные картонные коробки. В очереди к крайнему окну кричал ребенок. «Вася, я на почте! Я еще на почте! Честно, я стою тут три часа! Какой любовник?! — надрывалась дама с телефоном. — Ты не веришь? Хочешь, приезжай и поменяемся!» «У вас есть валидол?» — спросил кто-то чуть слышно. «Можно не толкаться?» — возмущался дед с газетой, видимо, любитель почитать. «Разрешите! Ну, пожалуйста! Ну, мне только спросить!» — рвался к окошку тощий гражданин. «Тут всем спросить!» — ответили четыре человека, обступившие заветное отверстие.

«Такое ощущение, что их всех сюда собрали, чтобы помешать моей защите», — неожиданно подумал аспирант. Вообще, ему казалось, что все, что происходит в мире, предназначено единственно затем, чтобы он в итоге так и не сумел стать кандидатом наук. Но нет, раз Филиппенко что-то начал, он уж не отступится!

Пока Андрей торчал на почте, он успел придумать тему докторской.

А вырвавшись из душного кошмара, обнаружил, что до встречи с Анной Сарафановой осталось полчаса.

Андрей, не заходя к себе, помчался в центр, к тому месту, где они договорились встретиться. Сел в автобус, почти сразу застрял в пробке. Вышел, двинулся пешком. Потом бегом. Когда примчался, мокрый, взмыленный, взглянул на часы: опоздание аж на четверть часа! Анны не было. Наверное, ушла, не дождавшись. И почему они не обменялись телефонами?!

Андрею было неприятно, что его сочтут невоспитанным человеком, который назначает встречи, а потом на них не является. По крайней мере, так он объяснил себе желание догнать девушку.

Филиппенко предположил, что Анна, вероятно, направилась домой. Поскольку они жили совсем рядом (и зачем только придумали встречаться в центре?), направление Андрей прекрасно знал. Пешком или на транспорте? Наверно, она знает, если часто ездит в центр, что в это время дня пробки в обе стороны. Солнышко светит, погода прекрасная, значит, она пойдет пешком. Хорошо, но туда ведут две улицы. Хм… Так, на первой два книжных, и оба весьма недешевые. А на второй их аж три, из которых один — «Букинист». Андрей даже сейчас, когда полки книжных магазинов заполнили труды многочисленных псевдоисториков, трех дней не мог утерпеть, чтоб не зайти, не проверить новинки, хотя бы на пару минут — посмотреть, полистать, подышать типографской краской. Ну, что ж, он на месте девушки выбрал бы вторую дорогу. Тогда нельзя медлить!

Андрей быстрым шагом устремился вдоль улицы Ленина, глядя вокруг. Знать бы, какая у девушки шуба. А вдруг он ее не узнает? Так прошло минут десять. Андрей никого не догнал. Он подумал: «Наверное, ошибся. А может, она не пришла?» Неожиданно чья-то рука прикоснулась к плечу аспиранта.

Он вздрогнул, но к чести своей не успел испугаться всерьез.

— Это вы?!.

Аспирант обернулся. Да-да, позади была Анна.

Смотрела в глаза, улыбаясь, и часто дышала, как будто после пробежки.

— А как вы?..

— Да вот, опоздала, простите! На двадцать минут. Прихожу, а вас нет. Поняла, что вы, видно, решили идти домой. Логически рассудила, что вы пойдете именно этой дорогой.

— Вот так!

— Вы не обиделись?

— О, нет, конечно! В общем-то, я ведь и сам опоздал! Я пошел вас догонять!

— Ну, так значит, беседа о подлинности письма все-таки состоится?

Андрею на миг показалось, что эта девчонка ему подмигнула. «Подлинности письма»! Да врет она все! Насмехается!

— Да-да, безусловно, — ответил Андрей. — А куда мы пойдем?

По идее, источниковедческие проблемы обсуждают за чашечкой мокко в уютном кафе. По крайней мере, так происходит в большинстве романов. Но Андрей почему-то стеснялся вот так, ни с того, ни с сего предложить общепит. Для него это было, во-первых, шикарно, ну, а во-вторых, чересчур романтично. А встреча была деловой. Или дружеской. Девушка тоже не очень рвалась в заведения подобного рода.

В общем, решили отправиться в книжный, который как раз был поблизости. Долго бродили между полок, снимали с них книги, нежно гладили, щупали, нюхали сладкие детища мысли. Беседа о злополучном письме почему-то не клеилась, так что предметом разговора пока что служили книги. Вдвоем они пролистали альбом про ножи с глянцевитой картинкой на каждой странице, словарь воровского жаргона и тонкую книжку о том, как лечиться при помощи бычьего глаза. Потом смеха ради смотрели в отделе истории опус «Война тамплиеров и русских: глобальный обзор». Не успели поставить на полку, как дама культурного вида купила его. Настроение чуть-чуть испортилось. Впрочем, Андрей уже был как будто доволен прогулкой.

После магазина захотели всё-таки найти кафе. Поблизости было открыто заведение без претензий, но с хорошим чаем и пирожными. Пошли туда, но мест не было. Двинулись в блинную, но и там обнаружили слишком много народу. С горя решили податься в дорогой ресторан. Тоже безуспешно: «ревнители древнего благочестия» как раз накануне нашли в его меню шампанское, уличили в низкопоклонстве перед Западом и закрыли. В общем, получалось, что «свидание» (ну, конечно, в переносном смысле, о настоящей любовной встрече и мысли не допускали!) протекало за хождением от кафе к кафе. Говорить было сложно. Андрей обнаружил, что ходит он слишком быстро. Чтобы с девушкой можно было беседовать, он замедлил шаг. Но Анна отставала, норовила разглядывать витрины, отвлекалась. В общем, ради полноценной лекции о критике источников пришлось взять ее под руку.

Девушка призналась, что и верит и не верит в подлинность письма. Тогда, в архиве, у нее закружилась голова от важности открытия, хотелось всем о нем поведать, ощутить себя героиней, сообщить народу правду!.. Неприглядность события, о котором говорило спорное письмо, делало его ценнее, радикальнее, интереснее. Но теперь, когда прошло четыре месяца, сомнения постепенно стали брать верх. Странные — а может быть, и страшные? — события в стране, на факультете, в школе заставили Анну думать, что источник, ею найденный, не так уж и прекрасен. Недвусмысленная роль властей, которые с готовностью объявили письмо подлинным документом, и массовый уход преподавателей с работы тоже заставили кое о чем задуматься.

— Ведь я вам говорил, — твердил Андрей. — Все это фокусы староверов! Если только фальшивку не состряпали националисты, эта «партия исконных», специально, с далеко идущими планами!

Он надеялся, что Анне станет стыдно.

Та молчала.

Через час, а то и полтора хождений они в конце концов нашли подходящее место. Китайский ресторанчик с заковыристым названием был очень-очень скромным и совсем пустым. Наверное, люди опасались заказывать грибы с побегами бамбука, «хрустальные пельмени» или свинячьи уши в соевом соусе. Анна остановила свой выбор именно на них.

— Если есть не дома, так уж надо брать чего-нибудь особенное, такое, что сама не приготовишь! — сообщила она.

Аспирант решился только на жареную курицу по-гуандунски. Еще решили взять салат, один на двоих, из ростков какой-то ерунды: официант, по-видимому китаец, уверял, что салат полезен для здоровья.

Андрей вздохнул и проворчал, что скоро, видимо, Китай останется единственным партнером нашей Родины:

— А там, глядишь, вообще мы с ним сольемся. Будем вместе поклоняться императору священной Поднебесной и считать Европу «варварами с Юга».

— Не сгущайте краски!

— Все к тому идет.

Андрей хотел сказать: «По вашей милости», но удержался.

— Петр Первый прорубил окно в Европу, а теперь благодаря нашим дорогим правителям оно заколочено снова!

— И что?! — внезапно возмутилась Анна. — Заколочено. Допустим, что весь этот бред со школьными программами и то, что происходит с исторической наукой — очень плохо. Да, согласна. Но ведь это ненадолго! Долго это просто не продержится, невозможно! А «общечеловеческие ценности», «свобода», «демократия» и прочее «правовое государство» — неужели мы без них не обойдемся? Если бы вы тогда, в день выборов, увидели, услышали, то, что довелось мне! Все это никому не нужно! Понимаете? Народ живет такими же законами, как триста лет назад! Зачем нам демократия?

— А зачем нам диктатура? — отвечал Андрей вопросом на вопрос.

— Не диктатура, а ответственная власть, которая пришла через старинные, вызывающие уважение институты, а не через технологии, не через удачную рекламу, не через голоса людей, за жизнь не прочитавших ни единой книги, кроме букваря.

— Заставьте их прочитать какую-нибудь книгу!

— Да что вы говорите! Сами попытайтесь!

— Я уже пытался. Бесполезно.

— Ну и что теперь?

— Ваш вопрос не по адресу.

— Представьте, я, пока ходила по квартирам, столько насмотрелась! Пьют, необразованные, ничем не интересуются. Они хотят как проще! Проще — это царь. И чтоб не думать. Что же вы молчите?

— Ваши уши!

— Что? Какие уши?

— Поросячьи, — Андрей рассмеялся.

Блюдо с чем-то непонятным, принесенное официантом, немного охладило их дискуссию. Вообще-то аспирант поймал себя на мысли, что горячая дискуссия с девчонкой — как еще назвать эту смешную спорщицу о политике? — была ему по душе. Конечно, Анна многого не понимает. Но бойкая. С ней весело бороться. С ней не скучно. Ну, а что касается режимов… Как и многие другие интеллектуалы, Филиппенко четко понимал, что был бы недоволен всякой властью, как бы та ни называлась. Разница, пожалуй, состояла только в том, что кое-чем он был бы недоволен много больше, чем другим.

Андрей отведал чьи-то там ростки и без радости поддался уговорам съесть ложку мелко нарезанных ушей. Оба блюда были гадкими, но Анна уплетала их с необъяснимым, с его точки зрения, удовольствием. Беседа постепенно перешла на тему кулинарии.

Собеседники пришли к выводу, что по кухне можно судить о судьбах наций: поедание всяких гадостей: лягушек, слизняков, термитов, субпродуктов от свинины — показатель, что народ когда-то находился под тяжким гнетом.

— Очевидно, что французские санюклоты начали поедать улиток от голода! — разглагольствовала девушка. — Бурбоновский абсолютизм не мог обеспечить их должным количеством хлеба! А то, что в русской кухне нет ни тараканов, ни мышей, явно говорит, что наш народ всегда был счастлив и накормлен!

— Выходит, что Романовы были неплохими царями! — улыбнулся, соглашаясь, Филиппенко.

И тотчас же встретил настороженный взгляд официанта. М-да, похоже, он высказал слишком крамольную для сегодняшнего дня мысль! Хорошо, что в кафе не было других посетителей. А то, не дай бог, кто-нибудь мог бы донести о том, что подозрительный человек в подозрительных очках подозрительно хвалит в общественном месте подосланную англичанами династию!

Потом Анна спрашивала об аспирантуре, а Андрей рассказывал ей всяческие ужасы. Вскоре Филиппенко понесло, и он начал пересказывать свою диссертацию. Девчонка как будто что-то понимала, но не так, чтобы очень, глупо хихикая и ехидно замечая, что-де «эпистемология» — хорошее название для рок-группы, а «парадигма» — остроумный ник для интернета.

После чая разговор вернулся к злополучному письму от Прошки к Софье.

— Мне кажется, — сказала вдруг девушка, — что нам нужно что-то делать. Хватит молча наблюдать за тем, как рушатся наука и культура.

— Ну и что вы предлагаете? — спросил Андрей насмешливо. Он был уверен, что у Анны нет и быть не может плана, тем более такого, чтобы сработал.

Но план был. Да такой, что аспирант тотчас забыл про все свои проблемы и пообещал завтра же рассказать о нем руководителю — единственному более-менее активному «петровцу», оставшемуся в университете.


На другой день Филиппенко восседал в кресле в доме своего руководителя и пил чай с пирогами, приготовленными профессоршей. За годы совместной работы с Иваном Евгеньевичем Андрей перепробовал все блюда из рецептурного арсенала его супруги, знал все закутки его квартиры и, конечно же, прочел все книги из его библиотеки. Ну, почти все. Абсолютно все мог осилить только сам профессор.

Иван Евгеньевич был совершенством. Прекрасный, мудрый, добрый, аристократичный — Филиппенко никогда не сомневался: все хвалебные слова, что есть на свете, подойдут его руководителю. С первого курса Андрею решительно нравилось все, что исходило от его шестидесятилетнего профессора: почти не облысевшего, почти не располневшего за годы и всегда умеющего сделать так, как правильно. Бывало, что в студенческое время Филиппенко с «братьями по вере» с упоением обсуждали, что Иван Евгеньевич сказал о том-то и о том-то, как отлично он одет, как прямо, но корректно говорит ребятам об ошибках, как умеет быть приятным собеседнику, не злоупотребляя вежливыми фразами, как он остроумен и бескорыстен. Да Андрею и сейчас хотелось говорить с друзьями о своем начальнике не меньше, чем о девушках, рок-группах и общественных событиях!

Знакомство их состоялось восемь лет назад, когда Андрей учился на первом курсе. В поисках темы для курсовой Андрей зашел на кафедру истории России. В списке предлагаемых заголовков юный первокурсник с любопытством натолкнулся на один, совсем уж непонятный и заумный. «Что бы это значило?» — спросил он вслух у всех, но в то же время ни у кого. «А ты эту тему возьми, — посоветовал дядька, сидевший напротив. — Вот так и узнаешь». Андрею подобный ответ не понравился. Что за насмешки?! «А что, и возьму! — отвечал он задиристо. — Это, наверно, не так уж и трудно. Вы, может, подскажете, где мне найти человека по имени И. Е. Крапивин? Тут указано, что это его тема». В углу, за компьютером, громко захихикала секретарша. «Я перед вами, — сказал собеседник Андрея. — Начнем консультацию?»

На первой консультации Андрею «прописали» прочитать статью Сергея Николаевича, бывшего учителем Крапивина. Статья была о Павле Алексеиче, который ввел Сергея Николаича в науку. В ней любовно говорилось, как родной и ненаглядный руководитель был прекрасен в каждом проявлении своей жизни, а особенно в почтении к наставнику — Савелию Лукичу. И автор сочинения, и его герои уже умерли, но юный Филиппенко почему-то начал проникаться к ним особенной симпатией. Возможно, что-нибудь подобное испытывал старинный шевалье, смотревший в родном замке на портреты и гербы великих предков. А ученые прапрадеды порою даже снились Филиппенко и в этих странных снах помогали ему и даже как-то нашептали несколько советов по структуре курсовой.

Потом, в аспирантуре, до Андрея неожиданно дошло, что его кафедра — не просто группа лиц, собравшихся под крышей в силу интереса к одной сфере, а представляет собой подобие фамилии, рода, клана, где любой является любому родичем по линии науки: сыном, отцом, братом или пятиюродным племянником.

— Иван Евгеньевич! Я должен рассказать вам кое-что! — сказал Андрей, раздеваясь в прихожей.

— Что ж, — ответил тот, — я тоже. Чур, ты первый! Ну, входи, садись.

Андрей уселся:

— Состоится ли конференция, которую запланировали на март? «Проблемы метода…» Ну, как там называется?

— Какая конференция сейчас! — вздохнул начальник. — Факультет того гляди загнется. Видел, нет, какие материалы поступили? Это просто ужас! Девять из десяти — полнейшая бредятина, совсем в стиле твоего однофамильца. Масоны, тамплиеры, заговор сионских мудрецов… «Китай» — от слова «кит», боснийцы — это византийцы, Петров Первых было семеро — шпионы разных стран. Тьфу! Словом, не трави мне душу. Ты почему спросил?

— Да вот, Иван Евгеньевич, мне пришла в голову следующая идея. Может, нам продлить срок подачи заявок? Вновь разослать приглашения? И всем объявить, что мол, будет такой выдающийся съезд лжеисториков. В смысле, новых историков?

— Это зачем это?

— Ну, представьте, что будет, когда эти все сумасшедшие сойдутся вместе и будут нести ерунду! Позовем телевидение! А? Понимаете?

— Кажется, да! — Иван Евгеньевич расплылся в улыбке. — Слушай-ка, а план-то неплохой! Глядишь, нам под него и грант дадут, при нынешних порядках-то! Вот развернемся! Да, чувствую, запомнится надолго.

— И подвоха, главное, не видно!

— Да-да, мы ничем не рискуем! Ох, Андрей, это мысль! Я, пожалуй, займусь этим прямо сегодня!

— А о чем вы мне хотели сообщить? — напомнил аспирант.

Начальник погрустнел.

— Такое дело… Похоже, нет у тебя больше оппонентов. Первый сообщил, что не приедет, потому что очень занят, а второй уволен и лишен научной степени.

Андрею показалось, что мир рушится. Опять пришли на ум таблетки. Столь несчастным, он, пожалуй, не был с тех пор, как закончил археологическую практику.

— Не бойся, все у нас получится. Похоже, я отыскал человека вместо них. Напишет тебе отзыв, все в порядке. Алексеев из Саратова. Есть адрес, телефон — договоритесь. Только вот…

— Что?

— Надо будет заново оформить все бумаги. И послать поправки к автореферату. Сколько адресов в списке?

## 30

Экзамен по истории России был назначен на восьмое января, но так как календарь недавно поменяли на юлианский, третьекурсники замучили и друг друга, и деканат звонками: «По какому стилю?». Получив ответ: «По новому», опять не понимали: «Новый это тот, который старый? То есть, после девятьсот семнадцатого года? Или новый-новый?»

Дума нового созыва, почти полностью состоявшая из националистов, приняла много новых законов. В последнее время вновь стало популярным слово «революция». Хотя по телевидению, особенно центральному, его не произносили: слишком уж нерусское. Борьба за чистоту наречия, расправившись с «риэлтерами», «брендами», «консалтингом» и «пиплом», перешла на новый уровень. Теперь многим не нравились слова «шпагат», «парламент», «штангенциркуль», «коммунизм» или даже «почтальон». Речь новых депутатов и пропагандистов перемен порой звучала так, как будто их спичрайтером (свят, свят!) был Нестор-летописец. Публика поэтому не очень понимала содержание этих выступлений, но, как говорится, не грузилась. Разве раньше кто-то понимал то, что несут начальники?

Марина пришла на экзамен в одежде, приносившей ей хорошие оценки еще со времен средней школы. Пришла за полчаса — всегда так делала. Вблизи аудитории уже толклись товарищи, решая, кто из них заходит первым. Что ни говори, а сессию Марина все-таки любила. Только во время сессии небо было вправду голубым, снег — белым, воля — сладостной, а будущее, начинавшееся после ненавистного экзамена, — прекрасным и счастливым. Царила атмосфера приключения, экстремальной авантюры, игры, риска. Близкая опасность сплачивала группу, чувствовалось братство. Было здорово, когда тебя встречают после сдачи с разными вопросами, сочувственно, заботливо. К тому же однокурсники-ребята приходили на экзамен в галстуках, красивыми, нарядными — Марине это очень, очень нравилось.

До начала испытания студенты разделились на две группы. В первой было больше умников. Вторая собрала народ простой, в аспирантуру не стремившийся. Марина подошла сперва к одной, потом к другой. Везде послушала.

Первая группа обсуждала монархию. Ее возвращение произошло так быстро, неожиданно и вместе с тем закономерно, что никто пока что не сумел его осмыслить. Дума заявила импичмент Президенту. А ведь все так долго считали, что подъем национализма выгоден именно ему! Потом всего за один день отменили Конституцию. Законы принимались так стремительно, что одни заговорили о ленинских годах, другие стали сравнивать выпавшее им время с периодом перестройки. Да каких только исторических параллелей не приходило на ум! Чем больше аналогий приводили студенты, тем яснее становилось Марине, что ей выпала судьба жить в воспетую Тютчевым и проклятую древними китайцами эпоху перемен.

Какой-то странный тип, не так давно возникший на экране телевизора и громко заявлявший, что является потомком чудом спасшегося царевича Дмитрия, стал кумиром новой Думы. И вчера Дума постановила возвратить потомкам Рюрика власть, утраченную в эпоху заблуждения русского народа. Через две недели патриарх планировал венчать Дмитрия Первого на царство. Кое-кто из однокурсников приветствовал монархию. Другие сомневались, но помалкивали.

Во второй компании обсуждали шпаргалки. Годы обучения не прошли напрасно: в сравнении со школой, где обычно ничего, кроме бумажки в рукаве или в пенале, не придумают, студенты демонстрировали бурную фантазию и живость интеллекта. Первый нацарапал шпаргалку «мертвым» стержнем на листочках, предназначенных для черновиков, и планировал таращиться на белую бумагу, разбирая на ней выдавленные буквы и не рождая подозрений у доцента. Второй побывал в универе за день до экзамена и начертал все заветные даты на парте. Теперь он ходил и просил никого не садиться на пятую среднего ряда, объясняя, что это — его, и грозя страшной местью тому, кто обманет. На всякий пожарный шпаргалки на парте студент написал по-английски. Но эффект от его просвещенности и силы разума мерк по сравнению с девушкой, знавшей китайский язык. Ее маникюр показался бы изыском праздной фантазии, капризом поклонницы моды, украсившей ногти крючками иероглифов, если бы не был компактным рассказом о русско-турецкой войне.

— А ты что? Все помнишь? — спросила Марину подруга.

— Не видишь, я вышила буквы на свитере? Ну-ка, прочти их столбцами не слева направо, а справа налево.

Марина запомнила все, кроме места в Турции, в котором заключили договор о дружбе с русскими. Поэтому на собственной груди она и вышила, конечно, зашифрованно: Ункяр-Искелеси.


Арсений Алексеевич, как всякий молодой преподаватель, старался спрашивать строго. Лекций он у третьекурсников не читал. Преподаватель, который читал им лекции, уволился. Поэтому экзаменатор не был предубежден против студентов, которые не ходили на занятия весь семестр, или играли на галерке в подкидного, или выходили во время лекции за стаканом кофе к автомату в коридоре.

Идти первым никому, конечно, не хотелось, так что началась обычная дискуссия о том, кто должен взять сию задачу на себя. Спустя часок-другой, понятное дело, разгорится противоположный спор, и каждый будет рваться следующим, поскольку ждать наскучит, а быть в хвосте, последним, тоже не прельщает.

Наконец экзаменатор волевым решением загнал шесть человек в аудиторию. Затем он, как нередко происходит, выдал им билеты и ушел неизвестно куда, предоставив все возможности для списывания. «Вот ведь повезло!» — подумали сокурсники, так глупо упустившие возможность быть на месте первых. Вася, ушлый лоботряс, вбежал в аудиторию и, вскоре возвратившись, объявил:

— Народ! Прошу внимания! Там есть билет с загнутым краешком. Его просьба не брать! Это мой билет! Сейчас буду учить его!

Марина вошла следом за Василием. Билет его кто-то успел стянуть, и Васе пришлось взять совсем другой, неподготовленный. По счастью, он имел с собой учебник и теперь, держа его на лавке, аккуратно списывал. Глаза экзаменатора были, вероятно, от усталости, закрыты. Он сидел, качаясь вправо-влево, и слушал ответ студентки про восстание декабристов.

Когда Вася приступил к ответу, то глаза экзаменатора распахнулись. Лоботряс списал не с той страницы и понес ахинею. Вася был плохим историком, но страстным болтуном, поэтому ответ его продлился больше часа.

— Так в учебнике написано! — парировал он молодому ассистенту и указывал рукой на свою парту, где лежало «вспомогательное средство».

Как ни спорил Вася с преподом, все поняли: он «поплыл». «Навряд ли будет „тройка“», — прошептал сосед Марине. Но внезапно Вася применил методику, доселе неизвестную. Он сослался на властей, которые все меньше одобряли «старую поддельную историю». Обрисовал текущую политическую ситуацию. И прозрачно намекнул, что в новом мире, где известно, что Романовы являлись антирусской засланной династией, его ответ вполне можно счесть корректным. Ну, хотя бы как одну из версий. В науке ведь теперь плюрализм! А если сообщить куда следует, что препод так настаивал на старой, ненациональной версии истории…

Вася получил «пятерку».

«Вот сейчас воспользуюсь методикой!» — подумала Марина. Ей уже мерещилась халявная «отлично», как вошел Крапивин, всезнающий, вредный, ехидный старик. Все просто жутко боялись сдавать ему! В прошлом году он поставил Марине «трояк». А уж как издевался! Сидел, делал вид, что читает какую-то чушь, пока все притворялись, что пишут ответы к билетам по памяти. Потом, в самый важный момент, вдруг откладывал книгу и, окинув всех взглядом, противным голосом заявлял: «Эх вы! Списывать-то не умеете!»

— Что, еще сидишь? — спросил Крапивин у Арсения Алексеевича. — Я уже закончил. Восемь «неудов». А ты сколько отправил?

— Я пока ни одного, — признался молодой преподаватель.

— Отстаешь! — сказал Крапивин. — Кстати, чай попить не хочешь? Что, устал? Давай-давай. Помогу тебе. Сэкономлю факультету стипендию.

Ассистент сказал «спасибо» и пошел развеяться, а вредный старикан присел на его место.

— Ну, кто следующий?

Марина поплелась к экзаменационному столу как на расстрел.


Выйдя в коридор со своей «тройкой», бедная Марина ожидала встретить там друзей, но в коридоре никого не было. Скучно побрела по направлению к лестнице, что ближе всего к выходу. «Пройтись по магазинам? — думала она. — Ну, правда, ведь не буду же я начинать готовить следующий экзамен прямо сегодня!»

— Ой, привет, Марина! — неожиданно раздался чей-то голос.

Перед ней стоял Новгородцев, из-под свитера которого заметно выпирало что-то крупное, прямоугольное и массивное. По-видимому, шпаргалка.

— Советский энциклопедический словарь! — сказал Борис, не дожидаясь вопросов. — Спёр в читальном зале. Представляешь, мне попался Роджер Бэкон! Философия, ага. Совсем его не знаю. Хорошо, что препод вышел на минутку. Вот сейчас пойду и все спишу отсюда. Не-е-ет, он не заметит!

«Почему он мне тогда понравился? — подумала Марина. — Так себе пацан».

— Повестку получила? — спросил Боря неожиданно.

— Какую? — У Марины закружилась голова.

— В суд.

— А что… должна была?

Кажется, коленки не тряслись у нее с седьмого класса, с тех пор, как читала стихотворение перед полным зрительным залом дворца культуры.

— Да я так! — успокоил ее Борис. — Спросил просто. Предположение.

— А ты, стало быть, получил? — выговорила Марина дрожащим голосом.

— Я тоже нет. Но думаю, повестка придет. Ведь мы свидетели. Не знаешь? Филиппенко арестовали!

— Как арестовали?

— Ты не слышала? Судя по тому, что сообщили в новостях, это было выдающееся событие! Комедия! Марина, ни за что не догадаешься, как это произошло!.. Ой, философ возвращается! Ну ладно, я побежал!

## 31

В Шереметьево повсюду были шубы. Дорогие. Наши интуристы надевали их, чтобы красоваться за границей, а гости из Европы — в страхе перед русскими морозами. Напротив Александра Филиппенко в зале ожидания сидели две особы: одна импортная, ждавшая отбытия на родину, а вторая, видимо, из местных, рвавшаяся смыться из страны, поэтому надевшая столько украшений, сколько смогло на ней поместиться. У обеих были сумки на колесиках размером со шкафы, и обе ворковали по мобильникам. О чем болтала иностранка, Филиппенко, разумеется, не понял. А подруга по несчастью эмиграции вздыхала в телефон: «Ах, милый! Ну скажи, что самолет не разобьется! Ведь они не так уж часто бьются, правда? Я ведь не умру? Скажи, ведь так бывает, что и авиакатастрофе кто-то остается жив? А если так случится, это буду я? Не так ли, милый?» Настроение лжеисторика, и так довольно неуютно ощущавшего себя без багажа и в скромной куртке, окончательно упало.

В зале ожидания пришлось сидеть полдня. Приехал он с утра, а шляться по Москве казалось и опасным, и совсем не интересным. Наконец, под вечер объявили регистрацию. Она прошла спокойно, Филиппенко побродил по duty-free, полюбовался на матрешек и коньяки. А вот потом случилось неприятное. При обыске, когда народ входил в посадочную зону, надо было раздеваться и снимать ботинки. У «историка» один носок был рваным — и теперь об этом знали все окружающие. Потом злодей-таможенник нащупал у «Сергея Соловьева» деньги на устройство и на взятки, бережно зашитые в трусы, и решил, что это наркотики. Пришлось вытаскивать.

Зато взойдя наверх по трапу и услышав от венгерской стюардессы «Здравствуйте!» с акцентом, Филиппенко ощутил себя уже во Франции. Свободным и спокойным.

Журнал в кармашке кресла, стоящего впереди, к несчастью, оказался на венгерском, а с собой из чтива Филиппенко ничего не прихватил. Поэтому сначала — первый час полета — он отчаянно скучал. Потом начали кормить и стало веселее. Дали бутерброды как в «Макдоналдсе» и вафлю в шоколаде «Балатон». Напиток Филиппенко выбрал алкогольный, но не потому что хотел напиться, а из любви к халяве: вино дороже сока.

А потом у Филиппенко завязался разговор с соседом-либералом.

Перед самым аэропортом, при посадке, самолет угодил в зону турбулентности. Его трясло, как погремушку в ручке великанского младенца, а внизу, в иллюминаторе, уже виднелся темный город с тысячей фонарей, похожими на реки автострадами. «Слишком низко, — вдруг подумал Филиппенко, — разве самолеты так летают? Все ли в порядке?» Что-то объявили по-венгерски. Александру стало страшно. Очень захотелось помолиться. Помолился. Вспомнил, что Христос — всего лишь маленький немецкий феодал, которого хронисты по ошибке поместили в первый век. Еще раз помолился. Тряска кончилась, тело охватила легкость, как будто, если б не ремень, то сам взлетел бы к потолку.

— Ну вот, садимся, — заявил сосед. — На многострадальную землю Будапешта.

В течение полета он и Филиппенко говорили о злодействе, совершенном коммунистами, которые присоединили Венгрию к соцлагерю. «А был ли он, соцлагерь? — вдруг подумал лжеисторик. — Небось, такое же вранье, как про хана Батыя».

Когда он оказался в аэропорту, то вдруг сообразил, что не знает английского. О том, чтобы понимать местный язык, и думать не стоило: он был даже не индоевропейским, не походил ни на одно наречье, с которыми Филиппенко сталкивался в течение жизни. На улице стемнело, надо было как-то отыскать такси или автобус, спутник-либерал мгновенно испарился, и спросить вдруг стало совсем не у кого. Филиппенко вытащил бумажку с адресом гостиницы, где должен был заночевать до рейса на Париж, и начал ею размахивать у носа первого попавшегося служащего аэропорта. Предпринял попытку объясниться на плохом французском — безуспешно. Английский Филиппенко не учил, но все-таки попробовал просить совета и на этом языке. Ситуация становилась все более неприятной.

— Вот ведь черт! — пробормотал «историк».

— Русский? — сразу оживился собеседник. — Так? Москва, Россия? Вы хотите что-нибудь спросить?

«Ну ладно уж, — подумал Филиппенко, оказавшись на заднем сидении такси, вызванного работником аэропорта и мчащегося теперь по ночному городу. — Был соцлагерь, был! Уговорили. Может, это в чем-то даже положительный факт».

Оказавшись в своем номере, он сразу бросился на чистую, тонко пахнущую стиральным порошком постель, но долго не мог уснуть. С трудом забывшись, он ворочался и стонал всю ночь. Ему снились толпы агрессивных профессоров и косных доцентов. Во сне они обступили его со всех сторон, злобно размахивая портфелями и желая побить толстыми монографиями.


На другой день было все то же самое: поездка на такси, аэропорт, тупое ожидание, регистрация, просмотр коньяков и обыск, мысль о том, что вот носок-то снова не заштопал, стыд какой. Потом посадка. В самолет входили по трубе, а не по трапу, прямо в нос, не сбоку. И встречал на этот раз пилот: мадьяр с усами, прямо как с картинки.

— Медам зэ мсье, жё мапель Дьёрдь, жё сюи капитэн де сэт авион, — объявил мадьяр по радио, как только все расселись.

От звучания французской речи Филиппенко стало сладко и спокойно. До Парижа оставалось два часа. Теперь он на свободе.

Есть, однако, не хотелось. «Балатон» и бутерброд «историк» спрятал в сумку, также как пластмассовые вилочку и ложечку. Когда-то в советском детстве он получал такие же вилочки и ложечки в качестве волшебного подарка от отца, приехавшего из командировки. Только влажную салфетку он использовал по назначению — протер лицо ею и руки. Пахнуть стал лимоном.

Приземление в «Шарль-де-Голле» было мягким. Пассажиры радостно захлопали в ладоши. Включили Джо Дассена. Потом минут, наверно, сорок ждали трапа. Так вот, наблюдая из окошка производственный пейзаж, ничем не отличавшийся от русского, большое серое строение и мелкий, гадкий дождик, Филиппенко познакомился с французским легкомыслием.

В паспортный контроль выстроилась очередь. Араб в красивой форме охранял ворота в демократию. Когда настал черед Филиппенко, он вынул все бумаги, сколько их было (кроме Прошкиной эпистолы), и громко заявил, уверенно считая, что его тут очень ждут:

— Жё деманд лё рефюж политик!

К удивлению Филиппенко, его действительно ждали. Откуда-то разом возникли два статных жандарма — метис и мулат. Метис держал в руках книгу под названием «Другая история Турции» — один из самых удачных трудов Филиппенко. В книге говорилось, что вся история Турции до Кемаля — нелепые выдумки, просто ошибки хронистов, и не было ни Сулеймана Великолепного, ни танзимата, ни порабощения Восточной Европы, ни Шипки, ни янычар. Один из жандармов спросил, признает ли приехавшей авторство книги, на что Филиппенко, конечно же, гордо ответил, что да, несомненно.

И его тут же повязали.


Спустя пять часов в своей камере горе-беглец изучал знаменитый французский закон от две тысячи шестого года. Отрицание геноцида турками армян во время Первой мировой войны считалось уголовным преступлением.

«Если не посадят — экстрадируют в Россию», — горестно подумал Филиппенко.

Так оно и случилось.

## 32

На защиту кандидатской надо было приодеться. За неделю до защиты Андрей внезапно обнаружил, что ходить ему ну просто не в чем: тех, кто были в джинсах, стали часто бить на улице, а галстук и пиджак теперь считались костюмом еще более вредным, антирусским, чем штаны американских пролетариев. Гласные новой, националистической Думы красовались на экранах телевизоров в лаптях, косоворотках, домотканых кушаках. Именно так теперь следовало одеваться в присутственных местах. То, что все эти предметы гардероба вошли в обиход вряд ли ранее семнадцатого века, то есть при Романовых, конечно, никого не интересовало. Новое правительство и царь активно поощряли балалаечную музыку, которую крутило MTV. Куклы Вари в розовых коробочках и с вредными костлявыми пропорциями были изгнаны из детских магазинов: им пришли на смену толстобокие матрешки. Друзья исконного искусства будто не замечали того факта, что и балалайка, и матрешка появились в начале двадцатого века. «Вот оно, наше, родное!» — восхищенно провозглашали герои ток-шоу, вернее треп-зрелищ. Россия была для них чем-то иным, чем для тех, кто корпит над архивными текстами в поисках истины. Реформы Петра Первого с восторгом предали анафеме, но одно его нововведение осталось. Вино. Народ был уверен, что пьянство — это чисто русская черта, а собственное мнение о себе казалось более важным, чем суждение каких-то устаревших, закоснелых университетских сумасшедших. Новые историки услужливо предъявляли новые доказательства того, что водка, огурцы, картошка, балалайка и матрешка — неотъемлемые атрибуты древнерусской жизни, вдохновившие на подвиги участников Ледового побоища.

Андрей в сортах лаптей не очень разбирался, так что за покупкой «защитного» гардероба пригласил с собой Анюту — так он ее теперь называл. Молодые люди перешли на «ты». Андрею нравилось общаться с Сарафановой, он больше не считал ее глупой карьеристкой. Нет, конечно, эта девушка не могла своим умом превосходить его, Почти-Что-Кандидата… но вообще — соображала. С ней можно было поговорить о Петре. Андрею нравилось, когда он только намекал на факт или историографический феномен, а Анюта сразу же бросалась развивать его идею — в верном направлении, потому что прочитала те же книги, прослушала лекции тех же преподов, сдала те же экзамены. Для Андрея именно это значило «понимание с полуслова»! Кроме того, он был весьма доволен тем, что Анна не ходит на встречи со своим научным руководителем, в отличие от девушки, на которой он когда-то хотел жениться. «С чего это сравнение?» — поймал себя на мысли аспирант. Привычка все осмысливать, разумно препарировать, раскладывать по полочкам закономерно привела Андрея к мысли, что Анюта ему нравится. Он быстро отразил все ощущения на схеме и, довольный, сделал вывод: симпатия имеется, однако разговорам о любви пока не время.

Возле остановки, где они договорились встретиться, Андрею на глаза попалась грязно-белая машина с номером «ИП 721 Г». В голове тотчас возникла расшифровка: «Император Петр» и год рождения империи. «Хорошая примета», — подумал Филиппенко, направляясь с Анной к магазину. Ведь должно же быть в жизни хоть что-нибудь хорошее!

Андрей надевал то такие порты, то сякие, менял кушаки и онучи, потом выходил из примерочной и красовался, а Анна смотрела, давала оценки, комментировала. В перерывах между комментариями бросала любопытные взгляды на женские отделы с украшениями, бельем и галантереей. Чувствовал себя Андрей немного глупо. Девушка, похоже, своей ролью была полностью довольна. В магазинах провели едва ли не весь день: часов, наверно, шесть.

— Я совершил невиданный подвиг эстетизма, — заявил Андрей по окончании этого кошмара. — Чувствую себя отпетым модником!

Анюта рассмеялась и спросила шутки ради:

— Не желаешь ли немного прогуляться?

— Если бы не грязища… — ответил аспирант.

Вокруг была весна, и каждый новый шаг грозил проблемами начиная от лишней стирки заканчивая сломанной ногой. Штаны, ботинки, юбки ежедневно отчищали от весны. Она летела волнами, взметаясь из-под русских шин автомобилей местного завода и не покорялась даже батюшке-царю. Весна лежала на асфальте черным озером, вернее черным морем — ну, а там, где не лежала, были скалы изо льда того же цвета. Кто придумал, будто это время для влюбленных?!

— Нет, гулять по нашим улицам решительно нельзя! — сказал Андрей.

— Пойдем гулять по верху! — девушка игриво улыбнулась.

— Это как?

— По крыше. Тут поблизости есть дом, где двери на чердак не запираются.

— Откуда у тебя такие познания?

— Ничего себе вопросик! — Анна притворилась, что обижена. — Я все же просвещенный человек! Читаю монографии! А знаешь, что писал об этом Марк Блок? «Я историк, и поэтому мне очень интересна современность».

— Ох уж эти мне французы, — фыркнул аспирант. — Любители ментальностей!

— Ментальностями занимается четвертое поколение школы «Анналов», а Марк Блок относится к первому! — возмутилась Сарафанова. — Он этим не занимался! Он вообще феодальное хозяйство изучал! Средние века! Эх ты, тоже мне кандидат наук!..

— А по крышам лазать тебя тоже Марк Блок научил? — поинтересовался Андрей, не обращая внимания на критику.

— Я не лазаю. Я просто это слышала от Славы из восьмого «Г». И сразу записала. Знаешь, все ведь в жизни может пригодиться. А вдруг бы мне пришлось гулять с каким-нибудь товарищем в условиях весны!

«Товарищ» хмыкнул. Через несколько минут они были к заветного подъезда.

— Так. А код какой? — спросил Андрей, остановившись у железной двери.

— Как на той машине, — бросила Анюта.

— Что?

— Создание империи. Помнишь номер, там, на остановке?

— Ты заметила!

Конечно, перед цифрами, замеченными столь единодушно, дверь не устояла.

— Код тебе тоже подсказал Марк Блок? — весело спросил Андрей, поднимаясь вверх по лестнице.

— Нет, Петя. Восьмиклассник. Вообще-то, он делился им со Славой, но я, знаешь ли, подслушала. Любой источник знаний может пригодиться! Разве не этому учил тебя Крапивин?

Оказалось, что на крыше тоже слякотно и сыро от подтаявшего снега. Дул холодный ветер. На темном небе собирались тучи. Чистый и тревожный воздух приближающейся ночи отчего-то показался полным тайных смыслов и предчувствий. Маленькие домики внизу со множеством еще более маленьких людских существ во чреве сразу навевали мысли о величии и неотвратимости великих исторических процессов, движимых какими-то особенными силами, калечащих, ломающих, мгновенно возносящих и свергающих, прекрасных, как жестокая стихия.

Несколько минут Андрей и Анна стояли и молчали, любуясь открывшейся картиной. Ветер становился сильнее. До дождя остались, видимо, минута-две, не больше. У Андрея это была самая любимая погода. Мрачная, красивая, как сущность Петербурга. Переломная, опасная и трудная — как реформы. И серьезная.

— Когда так сверху смотришь, — вдруг сказала Анна, — ощущение такое же, как если что-то пишешь по истории.

— Да, — ответил аспирант, еще раз удивившись совпадению мыслей. — А что это горит? Вот там вот, справа? Может быть, пожар?

— Да нет же. Это Пушкин.

— Пушкин?

— И Толстой. Сегодня молодые активисты нового режима объявили о торжественном сожжении книг писателей периода романовской империи, разносчиков французского влияния. Русскую культуру очищают.

— А-а! — сказал Андрей.

Они опять помолчали.

Очистительный костер вдали все рос и рос. Раздался гром — пока «сухой».

В кармане у Андрея запищал мобильный.

— Да, Иван Евгеньевич!

— Крепись, — сказал начальник в трубку.

«Что-то с диссертацией! Защиту отменили!» — пронеслось у Филиппенко в голове.

— Твой новый оппонент сломал ребро. Лежит в больнице. И через неделю он, конечно же, не выйдет.

Гром раздался, заглушая голос в трубке. Вдалеке сверкнула молния. Связь тут же прервалась. Полился дождь.

— Андрей, пошли в подъезд! Что с тобой? Что случилось? — испуганно зашептала Сарафанова.

Наверное, у Андрея в ту секунду был вид сумасшедшего. Голова внезапно закружилось, ноги задрожали. «Упаду!» — мелькнуло в голове. Но он устоял.

О, господи, сколько он потратил сил, чтобы подписать гору конвертов, снова мучиться на почте, чтобы разослать бумажки: «По техническим причинам оппонентом будет тот-то», чтобы вновь оформить кучу документов и еще раз мяться, унижаться перед университетской бюрократией! Теперь все было зря. Через неделю он не будет защищаться. А в конце апреля журнал, в котором Андрея напечатал статью, выбросят из ВАКовского перечня. О новых публикациях в значимых журналах при теперешнем режиме и думать нечего. Значит, двери в корпорацию ученых закрываются.

Андрей уселся на пол прямо в подъезде. И зарыдал.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем он смог поведать девушке о страшном и нелепом поражении, крушении своих планов.

— Говоришь, что из Саратова? А текст его рецензии у вас есть?

— Угу…

— А кто его видел, этого оппонента? Кто знает его в лицо? Найми актера. Пусть придет какой-нибудь субъект, представится кем надо и прочтет его рецензию. Делов-то! Я серьезно. Хочешь физрука из нашей школы? Он, наверное, согласится. Любит в самодеятельности участвовать.

Филиппенко вытер слезы, поднял взгляд на девушку.

— Ты милый, когда плачешь. Так и хочется утешить! — пошутила Сарафанова, должно быть, чтоб повысить ему настроение. — Кстати, дождь, скорее всего, затушил костер из Пушкина! Бедные националисты, они, наверное, так расстроились, хи-хи-хи!


— Ну что же, поздравляю! — Кто-то грузный сбоку навалился на Андрея. Плоская тяжелая ручища хлопнула по спине. — Новый кандидат!

Андрей не различал лиц и не узнавал знакомых. Свои чувства он бы мог сравнить, наверно, с ощущениями женщины, едва-едва родившей (если б в этом разбирался!): не поймешь, что сильнее — то ли радость облегчения, то ли жуткая усталость. А коллеги, между тем, всё лезли, лезли, лезли со своими поцелуями, объятиями и дружескими жестами; тянули сделать памятное фото, щелкали в дурацких положениях; без конца болтали глупости, которых Филиппенко, тем не менее, никак не понимал и мог только бессмысленно кивать.

Защита прошла бурно. Оппонент (физрук из школы Анны) малость запинался, хотя утром уверял, что он отрепетировал слова «историограф», «эпистемология» и «дискурс». Под конец речи он сдулся как шарик, завяз в навороченных фразах, и всем стало очевидно, что диссертация Андрея прекрасна настолько, что даже профессор (физрук исполнял роль профессора) не в силах подвергнуть его обоснованной критике.

Зато когда дошли до прений, стали раздаваться голоса приверженцев режима и историков-фантастов, так любимых нынешним правительством. Они, враги догматиков и продавшихся жидотамплиерам ренегатов, нападали на Андрея пылко и азартно. А из зала мэтр Крапивин подавал ему подсказки — разумеется, заранее условленными знаками, — как правильно ответить, как держаться, как вести себя.

Андрей вырвал победу с минимальный перевесом в один голос. После объявления результатов он почувствовал облегчение и пустоту одновременно. Расслабился, размяк и отключился.

Между тем, научные традиции пока что были живы, и до отдыха Андрею было далеко, хотя хотелось поскорей пойти домой и лечь в кровать. Готовилась «вторая часть защиты». Длинный стол на кафедре покрыли плотным белым слоем из страничек чьих-то курсовых, студентки уже резали колбаску, аспирантки мыли помидоры, ассистенты грели чай, доценты открывали «пузыри», а доктора наблюдали за процессом, точно зная, кто сегодня будет самым пьяным.

Кафедра гуляла дотемна. Те, кто должен был вести занятия в этот день, пошли к студентам и смиренно попросили отменить на сегодня лекции и семинары. Как ни странно, ни одна из групп не отказала! Если б кто-то зашел на истфак в семь вечера, то увидел бы пустые коридоры, по которым изредка, качаясь, ходят люди в чопорных косоворотках и лаптях, услышал бы голоса и звуки праздника и встретил бы печальную компанию ребят возле одной из аудиторий. Андрей увидел их, когда пошел в уборную. Конечно, это были магистранты — самые несчастные создания в университете. Магистратуру ввели несколько лет назад, чтобы соответствовать международным правилам, а чему учить — так и не придумали. Поэтому шесть дней в неделю магистранты морально разлагались, а один день, по вечерам, ходили слушать философию. Философа на диссертационную гулянку не позвали, так что лекция состоялась. Это заставляло магистрантов еще больше проклинать Болонскую систему, которую ревнители истинной русскости, замотавшись с негром Пушкиным и франкофоном Толстым, отменить почему-то забыли.

К восьми, когда из здания университета надо было убираться, если только ты не хочешь ночевать там, поздравления Андрея добрались до самой бурной точки. Завкафедрой, ломая об колено палку колбасы, с чего-то вспомнил о своей армейской службе в ВДВ, его коллега (а по совместительству исследователь русско-африканских отношений) начал рассуждать о парашютах, хвастаясь количеством прыжков, из третьего историка полезли анекдоты (неприличные, конечно же), четвертый начал петь. Все остальные, совершенно их не слушая, кричали, бормотали и болтали что-то непонятное. Порой, когда в общем гаме можно было отчетливо расслышать слова «парадигма», «Тацит», «Костомаров», или «источниковедение», — остальные встречали их безудержным и нервным хохотом. Крапивин, весь красный, похоже, потерял способность ходить и говорить. «Надо будет отвести его домой. А может, отнести?» — подумал Андрей. Разумеется, начальник так напился не из склонности к спиртному, а поскольку волновался за ученика и также был издерган за долгие месяцы подготовки к защите.

Вдруг один из коллег встал со стула и громко, чтобы перекрыть общий шум, произнес:

— Господа! Мне прислали грамоту. Возможно, исторического значения!

Под грамотой он понимал эсэмэску: эта западная аббревиатура, разумеется, ушла из обихода. То, что телефонные записки чем-то очень схожи с новгородскими посланиями на бересте, Андрей понял еще в прошлом году. Действительно, общего много: и краткость, и безграмотность, и массовость. Что же за новость прислали коллеге?

— Православную церковь запретили.

Повисло тягостное молчание.

— Как? — спросил кто-то.

— Страну объявили языческой. Царь объявил. Значит, все теперь верим в Перуна. Жена написала.

Хмель испарился. Веселая пьянка превратилась в собрание историков.

— Радио, радио нужно включить! — зашумели одни.

— А какое сегодня число?

— Нужно срочно узнать все подробности!

— Сбегать в газетный киоск!

— Боже мой, что творится!

— Вот, опять взорвут храм Христа Спасителя! И что на его месте будет? Только не бассейн!

— Во сколько объявили?

— Надо срочно записать всё!!!

Через пятнадцать минут стол был разобран, посуду помыли, объедки сгрузили в помойку.

Домой разошлись, рассуждая о судьбах России и споря о том, каковы предпосылки возврата к язычеству.


На следующее утро новый кандидат наук проснулся в своей комнате. Кругом была пылища: руки не доходили до уборки. Здесь и там лежали кипы порченой бумаги, всяческих набросков, планов, заявлений. На полу, возле компьютера, стояла стопка книг. Такая же — у койки. На краю стола — еще одна. Остатки авторефератов. Не отосланный конверт с неверным адресом. Тетради. Ксерокопии. Блокноты. Выписки. Отрывки. И экземпляр диссертации в красивом переплете, который стоил недешево, но был обязательным.

Кирпич. Бесполезный кирпич.

Андрей ощутил отвращение. Чтоб не видеть, отвернулся носом к стенке. Не хотелось подниматься.

«Я стал кандидатом», — сообщил он сам себе.

Но счастья не было. Андрей вообще ничего не чувствовал.

А ведь ему-то казалось, пустая жизнь как-то изменится после такого вот великого свершения!

Но всё осталось, как было.

До вечера Андрей пробыл в постели.

В то время, как государство воевало с чужеземным греческим наследием и старалось истребить неистинную веру в воскресение еврейского пророка, бывший аспирант лечился от депрессии. Таблетки, пить которые он долго не хотел, в итоге пригодились.

## 33

В университете по центральной лестнице раскатывали красную дорожку. Анна захихикала. Она вспомнила, как таким же точно образом встречали дорогого гостя — мэра, приехавшего к студентам в преддверии новых выборов. Он умничал, демонстрировал уверенность. Все шло гладко до тех пор, пока мэр не получил записку следующего содержания: «Дорогой NN! В Камасутре сказано, что дамам отказывать нельзя. Выполните мою просьбу, уйдите на пенсию! Анна». Зал аплодировал. Мэр смутился и пробубнил что-то насчет того, что он еще молод. Было весело.

Теперь ковровую дорожку приготовили для участников торжественного форума «историков, преодолевших догмы», «авторов новейшей хронологии», «творцов альтернативного», «срывателей покровов с исторических тайн, которые так долго хранили прислужники старого режима». Так писали журналисты о конференции, которая неожиданно приобрела масштабный характер. Для нее решили отвести актовый зал. С утра по универу бегали субъекты с микрофонами и камерами. Общий интерес к истории, который подхлестнуло сообщение об английском происхождении Петра Первого, привел к тому, что на ушах сейчас стоял не только исторический, но и остальные факультеты. Все ждали, что на этой конференции откроется невиданная истина, создастся новая концепция науки, не испорченной догматиками; концепция некой настоящей и весьма патриотичной истории.

Подружки с факультета в белых кофточках, наряженные, будто на экзамен, деловито спешили по коридорам с папками под мышками: готовилась регистрация участников. Анюту тоже попросили поучаствовать: встречать гостей внизу, смотреть, чтобы они не заблудились. Первым, кого она встретила у входа, был Андрей. Он ее не заметил!

— Добрый день, господин альтернативный историк! Приветствуем на конференции! — насмешливо произнесла Сарафанова.

— Ой, Аня, это ты!..

— Давно тебя не видно. Чай, зазнался, кандидат? Не хочешь с нами, смертными, общаться?

— Не зазнался. Просто, понимаешь, после всех этих кошмаров так устал, что целую неделю сидел дома. Такое вдруг расстройство накатило. Думал, после защиты начнется счастье, что-то необычное, жизнь пойдет настоящая, полноценная. А тут вдруг никаких тебе забот, проблем, волнений. И такое отупение!

— Понимаю. Но теперь-то излечился?

— Да, Иван Евгеньевич позвонил, сказал, что так происходит у всех. — Андрей чуть улыбнулся. — Ну, и дал совет, к чему стремиться.

— Докторскую пишешь?

Парень замахал руками:

— Никогда! Ни в коем случае! Останусь кандидатом до скончания веков — мне достаточно! О господи, да я даже представить не могу, какие ужасы проходят докторанты! А чтоб стать академиком, наверно, надо столько справок, что в мешке не унесешь!

Сарафанова засмеялась.

— Иван Евгеньевич сказал, что мой диссер напечатают, — продолжил Филиппенко. — Представляешь?!

— В университетской типографии?

— Ага, отдельной книгой!

— Ну, и скоро?

— Да понятия не имею! Впрочем, подобные вещи скоро не случаются. Сказали подработать кое-что, чуть расширить, кое-где отредактировать. Я уже начал. Буду жить теперь стремлением к изданию книги! Нет, представь: я автор монографии!

— С ума сойти! — воскликнула Сарафанова, сама толком не зная, иронизирует она или действительно восхищается.

— Ну, а у тебя какие новости?

— Не такие значительные. В школе вчера был субботник, и два класса сняли с урока. Я так отдохнула! Решила обшарить шкафы в кабинете и там, в глубине, отыскала брошюрку тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года «Преподавание в школе истории Французской революции». Занятнейшее чтиво!

— Исторический источник!

— Ну, еще бы! Правда, чтение прервал пришедший на урок восьмой «А» класс, в котором учатся жуткие девочки без комплексов. Надули резиновые перчатки, оставшиеся от субботника, и сделали себе из них пышные бюсты.

— Ты отобрала?

— С большим трудом. Но Смирнов им обещал принести презервативы, чтобы восстановить бюсты. Надеюсь, он соврал. Он редко ходит на занятия. Говорит: «Из дома в школу выйду, только до военкомата добреду, как чувствую, что дальше ноги не несут… и возвращаюсь».

— Да, серьезный аргумент. Веселая у вас жизнь!

— Где уж веселей! Разве что в клетке с тиграми! Я чувствую, что за год набрала такую кучу впечатлений и историй, что теперь смогу блеснуть в любой компании.

— Тоже доход, — улыбнулся Андрей. — Натуральная оплата труда. Говорят, из-за экономических неурядиц людям скоро снова начнут выдавать зарплату гвоздями, коврами, банками сгущенного молока. А тебе, получается, анекдотами.

— Значит, буду торговать ими на рынке! — поддакнула Сарафанова. — Кстати, родители уже отбирают ненужные вещи, которые можно продать или выменять на муку и сахар. Что-то теперь будет…

— Детям перестройки не привыкать! Ты не играла в детстве горбачевско-ельцинскими талонами? Мне, кажется, приходилось… — Аспирант посмотрел на часы. — Ладно, я пойду. Увидимся.


Актовый зал был переполнен. Там, где можно было протиснуться, зритель непременно натыкался на шнуры от микрофонов, провода от телекамер или слышал возмущенный голос репортера: «Выйдите из кадра!» Конференция пока не началась, но в двери зала невозможно было втиснуться. Сарафанова не помнила, чтоб ранее на научный форум собиралось так много людей. Она заранее заняла место возле выхода (конечно же, стоячее) затем, чтоб в четверть первого, за пятнадцать минут до перерыва, выбраться из зала и пойти поставить чайник, разложить печенье по тарелочкам, намазать бутерброды и сделать все то, чем занимаются студентки, если их руководители вошли в оргкомитет мероприятия. Сейчас она прикидывала, сможет ли вообще пробиться сквозь толпу, сколько это займет времени и, стало быть, когда надо будет начинать толкаться к выходу.

Члены президиума уже сидели на сцене, покашливали перед выступлениями, старательно укладывали на лысине остатки шевелюры, открывали бутылки с минералкой и тихо что-то обсуждали. Вокруг носились парни, поправляли провода, чинили микрофоны, проверяли, как работает проектор, подтирали лужи минералки — слишком теплой, слишком газированной.

— Ну что ж, начнем, пожалуй, — наконец сказал ведущий.

И зал замер.

Поначалу было скучно. Долго и занудно разглагольствовали ректор, проректоры, декан и прочие начальники. Декан, как и все руководители истфаков в новом государстве, был «спущен» сверху после шумного ухода предыдущего. Поэтому теперь он не только собирался выступать с докладом о славянах-ассирийцах, но и бурно восхвалял царя, правительство и правительство и истинные русские порядки, ради упрочения которых накануне было принято решение о начале диалога с Анкарой о передаче Татарстана, с Китаем об избавлении от Бурятии и с Соединенным Королевством о продаже Чукотки.

— А теперь позвольте предоставить слово для доклада…

Слушатели прекратили шептаться и зевать и обратились в слух. По просьбам публики ораторов решили не разводить по разным секциям, а дать им слово здесь, под глазом телекамер, чтобы жаждущие правды об истории, скандалов, обличений и разоблачений наконец-то получили свои сенсации.

На трибуну вышел первый выступающий: малорослый, лысоватый, толстенький очкарик с чем-то нервным и испуганным во взгляде. Судя по его физиономии, Сарафанова догадалась, что оратор будет говорить о тамплиерах. Так и вышло. Выступление называлось «Кто на самом деле был последним тамплиером?». Интригующе. Невнятно. Правдоносно.

Начал оратор с того, что вывалял в помоях всех ученых, кто когда-либо и что-либо писал о тамплиерах. (Участники конференции, сидевшие в первом ряду, завозились в беспокойстве.) После этого он объявил о своей гениальной догадке, состоящей в том, что магистром ордена тамплиеров, они же розенкрейцеры, они же масоны, решавшие судьбы мира, был русский царь Александр Первый (остальные члены конференции, услышав это имя, снова завозились, еще более взволнованно). Далее оратор изложил информацию из школьных учебников за восьмой класс, содержащих данные советской исторической науки пятидесятилетней давности. Этим данным он противопоставил данные науки современной, не сославшись, разумеется, на книги и их авторов, а только сообщив о том, что «всем известно», «судя по архивным документам», «очевидно и решительно доказано», «понятно кому угодно». Таким образом, в глазах публики «официальная история», представленная школьными учебниками, была разгромлена тезисами, которые оратор приписал себе. Затем выступавший еще раз обругал своих предшественников и зачитал отрывок из Блаватской:

— «…Поэтому мы видим, что эти ложные тамплиеры под руководством достопочтенных отцов иезуитов подделывают в Париже в тысяча восемьсот шестом году знаменитую хартию Лармения. Двадцать лет спустя эта бесчестная подпольная корпорация, водя руку убийцы, направила ее на одного из лучших и величайших принцев Европы, чья таинственная смерть, к несчастью для интересов истины и справедливости, по политическим причинам никогда не была исследована и объявлена миру, как это должно было быть. Именно этот принц, сам франкмасон, был последним хранителем секретов истинных Рыцарей Тамплиеров. В течение долгих веков они оставались неизвестными и вне подозрений. Они устраивали свои собрания раз в тринадцать лет на Мальте; их великий мастер оповещал европейских братьев о месте собрания всего за несколько часов до встречи; эти представители когда-то могущественнейшей и наиболее прославленной общины рыцарей собирались в назначенный день с различных мест земли. Тринадцать числом, в память года смерти Жака Молэ (тысяча тристо тринадцатый), теперь Восточные братья, среди которых были коронованные головы, планировали вместе религиозные и политические судьбы народов; тогда как папские рыцари, их кровавые и незаконнорожденные преемники, крепко спали в своих кроватях без единого сна, который потревожил бы их преступные совести».

Кого интересовало то, что Жак де Моде умер не в тысяча триста тринадцатом, а в тысяча триста четырнадцатом году? Может быть, только приверженцев гнилой и лживой «официальной» истории. Кто хотел знать, что Мальта принадлежала совсем другому ордену, госпитальерам? Разве что враги России. Кому было важно, что «Разоблаченная Исида», упорно именуемая оратором «источник», не имеет никакого отношения к истории? Только занудам-формалистам. Слова «иезуиты», «тамплиеры», «франкмасоны» и «кровавые преемники» уже сами по себе звучали впечатляюще. То, что Александр Первый был героем загадочным и умер тоже странно, да еще в тысяча восемьсот двадцать пятом году, казалось аргументом архиубедительным. Оратор в третий раз облаял историков, которые не были с ним согласны, отчихвостил их за грубость, нетерпимость, догматизм, неумение дискутировать и за ненависть, слепую и свирепую к его, оратора, персоне.

Та часть зала, где сидели первокурсники с матмеха, разочарованные тем, что им и после школы надо изучать проклятую историю России, разразилась бурными овациями. Первый ряд, где сидели прочие ораторы, хлопал сдержанно, кряхтел и явно был не в духе.

— Я благодарю за выступление Эдуарда Кузьмича, — сказал ведущий. — Может, есть вопросы?

На секунду в зале воцарилась тишина.

— Да что ж это такое?! — прошептал какой-то незнакомец слева от Сарафановой. — Неужели в зале нет здравомыслящих историков?! Пусть его осадят!

Не успел сосед договорить, как громкий возглас: «Я позволю себе не согласиться!» сотряс актовый зал. Вот только принадлежал он не кому-то из «официальной школы» историков, а человеку с первого ряда. Одному из участников конференции, собравшихся, чтобы договориться о новой, правдивой истории.

— Пожалуйста, — сказал ведущий. — Даю вам слово.

Несогласный встал со стула. Это был плосколицый, с мелкими чертами лица и раскосыми, взволнованными глазками господин. «Наверное, якут, — решила Анна. — Или чукча».

— В корне не согласен с мыслями коллеги! У него устаревшие данные, если он до сих пор считает, что так называемый Александр Первый умер в городе, который сейчас носит имя Таганрог и находится в Ростовской области! Если бы он прочитал мою книгу с названием «Тайны сибирской истории», то знал бы, что, согласно проведенному мной исследованию на основе лингвоспектрального архегеологометрического анализа (мной же и открытого), под Таганрогом следует понимать город Таган, находящийся в Западной Сибири, а под Александром — сибирского хана…

— Какая нелепость! — воскликнул другой лжеисторик. — Я требую слова!

Якут что-то буркнул и сел. Слово дали его коллеге, усатому мужчине, кафтан на котором был вытерт до дыр, весь залатан, не стиран и мал своему обладателю.

— Только зашоренные, отсталые мракобесы верят в тамлиеров или в то, что Александр стал каким-то там монахом, прости Господи! Вся прогрессивная общественность и все народолюбцы признают мою теорию о том, что царь был похищен инопланетянами! Маразм!

Первокурсники с матмеха засвистели, а ведущий строго заявил:

— Прошу вас выражаться более сдержанно! За оскорбления в адрес предыдущих ораторов я лишаю вас слова и передаю его следующему коллеге. — Он кивнул на третьего товарища, который тянул руку.

Тот вскочил и начал тараторить:

— У меня такое впечатление, что на этой конференции собрались не прогрессивные здравомыслящие историки, а приверженцы старых догм! Какие инопланетяне, господа… точнее, братия… опомнитесь! Кавказ, вот где следует искать заказчиков убийства Александра Первого… потомка лже-Петра, обманом овладевшего престолом! Именно при Александре Первом началась Кавказская война! И не случайно! Грузины, вот кто мстил царю за смерть Багратиона! Почему Романов умер в Таганроге, откуда два шага до Грузии?! Потому что убийцы пришли именно оттуда! Грузины первые поднялись на восстание против антинародного режима, первые поняли, что царская династия — поддельная! А знаете, как называлось имение Аракчеева, в котором тот издевался над крепостными?! Грузино, вот как!

Зал замер, впечатленный этим аргументом.

— А что делал в Грузии Пушкин? Прогуливался и наслаждался природой?! Как бы не так! Он поехал туда просто под предлогом путешествия в Арзрум, чтобы установить связи между декабристами и кавказскими революционерами! «На холмах Грузии лежит ночная мгла. Шумит Арагва предо мною…»

— А я в корне не согласен! — вновь возник якут, хоть слова ему и не давали. — Арагва, вы сказали. А что будет, если прочитать наоборот? Будет Авгара! Меняем В на Н, что получаем? Ангара! Ваши грузины — всего лишь выходцы из Восточной Сибири! В девятнадцатом веке они еще пасли оленей! Если б вы читали мою книгу под названием «Секреты сибирской истории»!..

Тут ведущий застучал стаканом по столу:

— К порядку, братия! Прошу вас быть вежливей! К тому же мы ушли от темы. Эдуард Кузьмич, ответьте своим критикам!

Любитель тамплиеров, ошарашенный, стоял все это время на трибуне и со страхом наблюдал происходящее.

— Ну… Я… — промямлил он. — Вообще, мне кажется… Арагва… Ангара… По-моему, это как-то связано с Граалем?

— Да какой еще Грааль?! — раздался женский голос. — Ангара, Ангора, Анкара — чего тут непонятного?! Истоки ведут в Турцию!

— В корне не согласен! Турки и грузины — это родственники, корни их в Сибири, не наоборот! Сибирь дала начало множеству народов! Так, индусы в V веке вышли из бассейна Индигирки, поляки — с Ляховских островов, французы — с островов Анжу, литовцы — с Вилюя, а город Вилюйск — это Вильнюс…

— Что за бред?! Французы происходят от славян!!!

— Не перебивайте! Я сбился. Вильнюс, Вильнюс… Ну, конечно, я забыл сказать про немцев! Немцы занимали территорию от Ямала до Колымы, пока не мигрировали в Германию в ходе великого переселения народов. Впоследствии их родичи, оставшиеся дома, стали называться ненцами, реку Ундину переименовали в Уяндину, а Зер Гут — в Сургут. Читайте «Загадки сибирской истории» — там все написано.

— Сил моих нет это слушать! — вскричал старичок, до сих пор не сказавший ни слова. — Какая еще Ангара?! Древнее название Грузии — Иверия. Испании — Иберия! Более того! Евреи, иврит — тоже родственные слова! Речь идет о народах одного происхождения! Сами посудите! И испанцы, и евреи, и грузины — волосатые брюнеты!

— То есть евреи убили царя Александра? — спросил удивленно ведущий.

Около секунды в зале было тихо. Зал обдумывал. За это время жалкий человечек на трибуне успел взвизгнуть:

— Тамплиеры! Иезуиты!

Его голос тут же затерялся в общем шуме.

— Да грузины вообще американцы! Вспомните штат Джорджию!

— Какое-то безумие!

— Читайте мою книгу!

— Кто вам, блин, позволил говорить о французах! Это мой доклад, тут я их изучаю!

— Не было Ледового побоища!

— Нет, было! Только бились там японцы и китайцы!

— В корне не согласен!

— Рюрик и Калигула — вообще одно лицо!

— О господи, да это просто дикость! Рюрик — это Ришелье и Петр Третий, а Калигула — двойник Ивана Грозного!

— Якуты — вот кто настоящие арийцы!

— Да идите к черту со своими рассуждениями!

— Что за догматизм?!

— Вы не смеете ломать мою теорию!

— Если вы со мной не соглашаетесь, я должен сделать вывод, что вы один из тех, официальных, якобы, историков!

— Попутчик! Жалкий прихвостень! Приспешник Скалигера!

— Вы масон! Я вас разоблачил!

— А сколько вам евреи заплатили?!

— Братия, смотрите, настоящую науку избивают! Отпустите меня! Черт, да хватит драться!

— Нет, наука — это я!

— А видел мой кулак? Сейчас ты по-другому запоешь, мошенник гнусный!

— Быстро говори, куда ты дел Грааль?!

— Я тебя, скотина, научу вести дискуссию!

— Глядите, мою книгу не читал — а все туда же!

— Ой, женщину не бейте! Все равно монголы были союзниками Руси! А-а-а-а!!!

Один из диспутантов бросил лапоть в оппонента. Промахнулся, угодил им в телекамеру. Весь зал — и, конечно, первокурсники матмеха — наблюдал за развитием событий, за тем, как спорщики хватали друг друга за волосы, пинали друг друга ногами и возили друг друга лицом по столу.

— Ой, как на Доме-7! — восторженно воскликнула девчонка, стоявшая возле Анны. Пара членов президиума бросилась к дерущимся разнять их, но получила тумаков и возмущенно принялась тузить обидчиков. Ведущий конференции, декан и остальные поспешили скрыться за кулисами.

— Как вы можете видеть на своих экранах, конференция пошла несколько не по плану!.. — комментировали журналисты в микрофоны, героически транслируя события и пытаясь что-то сообщить в эфир при общем шуме.

В тот момент, когда в конце концов приехала дружина (слово «полиция» вышло из моды уже давно), избитые «историки» забыли про грузин и про Александра, перейдя на обсуждение того, «откуду есть пошла руськая земля». Сибирский патриот кричал, что анты, о которых написал Прокопий Кесарийский в шестом веке, — это никакие не славяне, как считают застарелые догматики, продавшиеся Западу, а ханты. Именно хантыйские легенды стали основой создания истории России. Все ведь знают, что именно лживый немец Миллер приволок портфели с летописью русской. А откуда? Ну, конечно, из Сибири! Человек в потрепанном кафтане посоветовал якуту прочесть принадлежавшую ему интерпретацию Прокопия Кесарийского — исправленную, новую, правдивую, в которой антов нет, зато все явно указывает на инопланетные истоки русской нации.

— Лучше вы прочите мою книгу! «Непонятности сибир…»

В этот момент в зал и вошли дружинники.

Научный форум закончился.

## 34

Снег таял, вода проникала внутрь ботинок. Ноги отекли от долгой беготни. С утра градусник на улице показывал высокую по меркам апреля температуру, но Марина почему-то всё равно продрогла. В огромной толпе, шумящей вокруг, сзади, спереди, слева и справа, она, напрягая зрение, высматривала «своих» людей, чтобы занести их в блокнот, пересчитать, отчитаться… Господи, ну ведь просили же не разбегаться! Теперь разыскивай их по всей площади! Одни смылись домой, другие затерялись, а третьи, вместо того, чтобы помочь искать первых и вторых, докучают вопросами.

— Марина, а нам долго тут стоять?

— Марина, а что, правда, что английские масоны принесли Петра Первого в жертву своему еврейскому богу?

Кто бы мог подумать, что эта работа окажется такой тяжелой?

А началась новая полоса в жизни Марины с того, что подруга Светка уволилась из деканата, перешла на заочное отделение и устроилась на новую работу — на мелкую должность, зато в крупной корпорации. Вернее, нет, не так. Измученная неразделенной любовью, отвергнутая, разочарованная в Новгородцеве, еженощно видящая во сне полыхающее хранилище со скукоживающейся, чернеющей, словно зовущей на помощь подделкой злосчастного письма, Марина должна была как-то отвлечься. Ей нужны были новые впечатления, новые знакомства, новые интересы. Да и деньги не помешали бы. Тут-то Марина и встретила Светлану. Подруга ее изменилась, стала совсем взрослой, деловой, ее материальное положение заметно улучшилось. Больше всего поразила Марину профессиональная деформация, развившаяся у подруги буквально за пару недель, потрясающая, как у Душечки, корпоративная лояльность, заинтересованность в делах фирмы, о которой мечтает любой начальник. Работа позволила Светке совместить два, казалось бы, несовместимых свойства: с одной стороны, она из бедной студентки превратилась в полноценного, самостоятельного, материально независимого человека, с другой же — стала частью чего-то большого и сильного, необходимой и защищенной клеточкой гигантского экономического организма.

Марина почувствовала зависть. Она поняла, что тоже хочет устроиться на работу, превратиться в кусочек чего-то огромного, властного и обещающего успешный карьерный рост. В итоге Марина сделала то, о чем давно размышляла. Вступила в молодежную организацию «Даждьбожичи».

Нет, размышляла она, конечно, не о конкретной организации с языческим названием, появившейся два месяца назад на волне националистической истерии и рестраврационных настроений. В России и до этого существовали проправительственные тусовки для молодых карьеристов, плавно перетекавшие друг в друга по мере того, как эволюционировало государство. По мысли Марины, заинтересованно наблюдавшей за акциями этих союзов по телевизору, членство в них могло не только послужить определенной защитой от обвинения в поджоге, не только обеспечить благополучную будущность и приятное ощущение правоты, причастности к стороне-победителю, но и помочь познакомиться с молодым человеком, способным вытеснить из души тень Бори Новгородцева.

«Даждьбожичи» приняли Марину хорошо. Она проявила инициативу, рассказала об опыте работы в судьбоносном для страны хранилище архива, быстро обзавелась авторитетом среди товарищей и уже через месяц получила партийное задание. Марину взяли на работу в качестве бригадира политической массовки — именно так назывались люди, ходившие на платные митинги. Митингов было много. Ввиду бурных событий последних месяцев «Даждьбожичи» митинговали чуть ли не каждый день: то предавали анафеме вредных писателей, то громили посольства западных государств, то закидывали грязью памятники деятелям недостаточно славянского происхождения, то шумно заявляли поддержку новоявленному монарху.

Народ для политических массовок поначалу вербовался на родном факультете. На свой первый митинг Марина привела половину истфака. На втором уже присутствовали студенты родственного факультета международных отношений. На третьем появились ребята с биологического и матмеха. Подыскивая людей для акции по сожжению Пушкина и Толстого, Марина освоила интернет: оказывается, на сайтах, где подбирались статисты для кино, наемные хлопальщики для ток-шоу и исполнители ролей в судебные телефарсы, был специальный отдел и для политической массовки. Оставалось только разместить там свои координаты, назначить время и место, заготовить большую картонку с надписью «Марина. Митинг» и ждать. Постепенно сформировалась своя база митинговальщиков. При недостатке заявок на то или иное мероприятие можно было обзвонить посетителей прежних политических акций: их телефоны предусмотрительно собирались на каждой сходке. За нахождение в вертикальном положении в условленном месте в период проведения собрания платили от ста до трехсот рублей в зависимости от продолжительности мероприятия и финансового положения руководства.

Разумеется, митинги не состояли из одних наемников. Ходили на них и идейные, действительные «Даждьбожичи». Им, чтобы не было обидно, тоже давали деньги. Среди подопечных Марины члены организации числились наряду со временными платными «сочувствующими». В отличие от бывалых массовщиков, закаленных двенадцатичасовыми съемками на киностудиях, прошедших через горнило центрального телевидения с вынужденными задержками до двух-трех часов ночи, идейные «Даждьбожичи» были самой утомительной и наиболее капризной клиентурой. Это они приставали к Марине с вопросами:

— Марина, а скоро домой?

— Марина, а деньги когда?

— Марина, а почему мы не разгромили это консульство раньше?

Консульство Швеции, которое в этот раз осаждали молодые активисты правящего режима, не было разгромлено по двум причинам. Во-первых, шведы горячо приветствовали развенчание культа Петра Первого в России. Посол из Стокгольма выразил удовлетворение в связи с тем, что фальшивый император наконец-то получает по заслугам, пускай даже и посмертно. Он даже сообщил о том, что северный сосед готов бесплатно оказать помощь по демонтажу увековечивавших подложного Романова монументов: например, фонтана с Самсоном, разрывающим пасть льву. Вопросом о том, какие мотивы движут шведами в этом благородном жесте, «Даждьбожичи» не задавались. Второй же причиной того, почему консульство вотчины Бернадотов до сих пор было помиловано, являлось славное прошлое этой страны. Шведов воспринимали как родственников Рюрика, как варягов — именно так их последнее время и называла официальная пропаганда.

То, что сначала казалось плюсом, теперь превратилось в минус. Очистив страну от французов, немцев и англичан, отвергнув наследие греков, царь Дмитрий Первый задумался: а правы ли были наши предки, приглашая на русский престол скандинавов? И вот уже новости по Первому каналу рапортуют о грядущем пробуждении истинно русской, незамутненной чуждыми влияниями культуры. И вот уже именитые профессора (мужики с накладной бородой, вербовавшиеся все на том же сайте массовки) объявляют с телеэкрана, что призвание варягов было грандиозной ошибкой. И вот уже «Даждьбожичи», разбавленные для количества жаждущей ста рублей безработной молодежью, закидывают представительство Швеции централизованно закупленными яйцами и потрясают транспарантами «Варяги, гоу хоум!».

— Марина, а ты меня записала?

— Марина, а не подержишь мой плакат?

— Марина, а когда следующий митинг?

— Марина, а по поводу чего мы тут стоим?

Отвечать на глупые вопросы было некогда.

Да и неохота. За время нахождения в организации, особенно после того, как она стала пусть маленьким, но начальником, Марина, как и мечтала, обзавелась несколькими поклонниками. Увы, никто их этих ребят ей не нравился. Один был слишком юным, другой слишком циничным, третий слишком наивным. Никто из «Даждьбожичей» не шел ни в какое сравнение с Борисом! Но, видать, такова была расплата за приближенное к власти положение. А может, наказание за подделку документа и поджог архива?..

Переписав и пересчитав всех своих подопечных, Марина стала пробиваться к координатору митинга — бригадиру над бригадирами. Таковым был отнюдь не тот, кто сейчас, стоя на возвышении, декламировал в мегафон ругательные стишки про Рюрика и Трувора. И не тот, чья физиономия красовалась на сайте «Даждьбожичей». Координатор был человеком незаметным. Эффективный менеджер среднего звена и средних способностей, он, как правило, топтался где-нибудь в самой гуще толпы. Здесь, вне досягаемости телекамер, обычно и производились финансовые операции.

Выслушав отчет Марины о количестве приведенных голов и посмотрев составленный ею список, он вытащил из внутреннего кармана рассчитанную на всех сумму денег.

— Опять крупными! — вздохнула бригадир.

— Как будто не знала! Носи с собой мелочь, разменивай. Пусть тебе сдачу дают. В крайнем случае вон там, за углом, есть пивной ларек, где у продавщицы всегда есть полтинники и десятки. И вообще! — неожиданно разозлился координатор. — Скажи спасибо, что такими есть.

— А могло и не быть? — спросила девушка.

— Думаешь, у батюшки-царя бездонные карманы?! — огрызнулся начальник. — Со следующей недели членам организации митинги оплачиваться не будут. Наверху так решили. Хватит им из казны наживаться, пусть проявят патри… роднолюбие. Сознательность покажут. Только ты им пока что не говори, чтобы не разбежались!

— А бригадирам что?

— Вам пока так же, по полтиннику. Для массовки, наверное, тоже скоро понизят. Тяжелые времена настают, — констатировал координатор, пока Марина, кое-как поддерживая коленкой его портфель, расписывалась в лежащей на нем ведомости.

— Прочь, варяги!!! Убирайтесь за море, в свои земли!!! — загремело тем временем из мегафона. — Как мы вас позвали, так и прогоняем ныне!!! Грянемте песню, братия!!!

Толпа нестройно, безголосо и страшно фальшивя затянула написанную недавно придворными сочинителями роднолюбивую песню «Эй, славянка, двигай попой».

— Ладно, — буркнул начальник. — Ступай уже, что ли.

Марина, помогая себе руками, начала пробиваться обратно, в ту часть толпы, где стояли ее знакомые. На нее снова посыпались вопросы:

— Марина, а что, если я в туалет хочу?

— Марина, а меня покажут по телевизору?

— Марина, а на Селигер нас повезут?

— Марина, а кыштымский карлик тоже был засланцем тамплиеров?

— Марина, хочу свои денежки!

— Денежки после окончания, как обычно, — отозвалась бригадир. — За углом, возле трамвайной остановки. И прошу вас, готовьте мелочь!

— А сейчас, братия, — возвестил оратор. — Грянем трижды то, зачем явились! Да так, чтобы у ворога поджилки затряслись. ПРОЧЬ, ВАРЯГИ!

— Прочь, варяги! — крикнула Марина для порядка.

— ПРО-О-ОЧЬ, ВАРЯ-Я-ЯГИ! — загудели подопечные.

— Марина, у меня к вам разговор, — прошептал, как только отгремели лозунги, тщедушный очкарик, ярый поклонник монархического режима и один из неудачливых ухажеров. — Мы должны побеседовать один на один! Это зело важно!

«Опять будет звать в кино или на прогулку», — уныло подумала Марина. Мало ей головной боли, теперь еще придумывай, как отвязаться от этого ботаника!


Митинг кончился, очкарик ждал Марину у трамвайной остановки.

— Может, потом? — без особой надежды спросила бригадир. — Знаете, у меня ноги промокли! Хочется домой, быстрее согреться и лечь в кровать.

— Я вас не задержу! — заволновался поклонник. — И обещаю не докучать! Видите ли, мне просто необходимо поделиться с кем-нибудь своими думами! Можно вас проводить?

— Ну проводите…

— Расскажу все по дороге! Понимаете, — очкарик уже сопровождал Марину по улице, неся ее сумку, — по-моему, вы единственная, с кем можно беседовать на столь важные государственные темы! В нашей ячейке никудышный народ, думают обо всем, кроме Отчизны, им я такие вещи поверять боюсь…

— Ну, что за вещи-то? — поняв, что речь идет не о приглашении на свидание, Марина заинтересовалась.

— Хозяйственные дела нашей Родины. Вот смотрите. Мы разорвали всякие отношения со странами Запада. Пресекли культурное влияние. Идеологическое. Это хорошо. Ну, а торговля? Ведь Европа была основным импортером российской нефти. Ну, и газа тоже. А теперь кому нефть продавать?

— Ну… — растерялась Марина, — есть же и другие страны.

— Япония? О, нет, она не будет брать, поддержит Запад. Они же все вместе ополчились против нашего роднолюбивого порядка, басурмане! Китай? Он покупает у Саудовской Аравии! И что теперь? В Африку, что ли? С ней много не наторгуешь! А если наше царство лишится основной статьи доходов…

Марина задумалась.

— Надо срочно, срочно предупредить батюшку-царя! — зашептал ей на ухо юный «Даждьбожич».

— Царь и так обо всем знает, — бросила Марина.

Она и сама уже не понимала, по долгу службы ли внушает «Даждьбожичу» идею о всесилии и всезнании монарха или сообщает ему собственные мысли.

— Ох, не знаю… — вздохнул парень. — Последнее время дела в нашем царстве-государстве беспокоят меня все больше и больше. Раньше все казалось так безоблачно, так правильно, так понятно! А теперь… Вы видели передачу с веча историков нового поколения?

— Ну видела, и что?

— Это ужасно! Почему такие умные, такие здравомыслящие, такие передовые и образованные люди не смогли договориться между собой?! Какой безобразной дракой все закончилось! Я думал, они создадут новую науку! Думал, отметят своим единством долгожданную победу над силами официоза и масонского мракобесия! Думал, дружно установят, что царь Хаммурапи был реинкарнацией Нерона, который является Иваном Грозным, случайно заброшенным хронистами в Грецию четвертого века до нашей эры и состоявшим в сговоре с розенкрейцерами, которые похитили голову Троцкого у Святого Грааля и передали ее на хранение еврейским велосипедистам… Вы меня слушаете?

— Угу.

— Ну так вот. А еврейские велосипедисты с целью мистификации похитили Петра Первого и высекли законы Хаммурами на базальтовом столбе! А Хаммурапи… — В этом месте Марина, следившая не за бредовым рассказом своего спутника, а за сигналами светофора, потащила очкарика через дорогу. — Ах да, про это я уже сказал! По-моему, все это зело очевидные вещи!..

Марина кивнула: пусть так.

— И чего они разодрались… не понимаю… Честно говоря… — «Даждьбожич» перешел на громкий шепот. — Честно говоря, я начинаю как-то разочаровываться в этих современных историках. И в нашем правительстве… тоже, — сказал он совсем уже тихо.

## 35

Анна Сарафанова ходила на работу через силу. И она, и ученики молились о скорейшем наступлении каникул. Чем лучше становилась погода, тем меньше хотелось проводить время в школьных застенках. Общая усталость сказывалась и на учителях, и на учениках.

Государство, отказавшись от религии, навязанной Византией, вернулось к истинным, исконным Перунам, и уроки православия, естественно, отменили — к облегчению и Сарафановой, и обэжистки. Можно было бы, конечно, изучать теперь славянское язычество. Да вот беда: никто в нем ничего не понимал. Источников по культу наших предков почти не осталось, так что, кроме нескольких прозваний их божеств, славянским богословам было нечем оперировать. Царь Дмитрий приказал разработать цельную доктрину и досочинить недостающие легенды. Но покуда суд да дело, люди стали забывать о том патриотизме, что недавно с такой силой их охватывал. Перуну поклонялись только царь с боярами — и то на телекамеры. В язык постепенно стали возвращаться «почтальоны», «шампиньоны», «павильоны». Голоса поклонников Запада все чаще раздавались из толпы, а репутация «историков без догм» порядком поубавилась, когда их показали в момент диспута. Но больше всего людей расхолаживали экономические неурядицы: пока монарх спешно искал новые рынки сбыта энергоносителей, государственная казна истощалась все больше и больше, цены на продукты росли, а россияне неумолимо худели.

В четвертой четверти, поскольку восьмиклассников учить стало нечему, Анну перевели на одиннадцатые (взамен прежней учительницы, воспользовавшейся шансом, который случается один раз на миллион: уйти из школы не вперед ногами, а на новую работу). Работать со взрослыми ребятами было легче, они не рисовали порнографические картинки на партах, не размахивали членами, не самоутверждались, нарушая дисциплину и матерясь. Нет, выпускники были вальяжными, игривыми, равнодушными к учебе, ведь они знали: в ВУЗе им (за малым исключением) историю сдавать не нужно.

— Ну Ан-Антоновна! — лениво ныли мальчики и девочки, если их вызывали к доске. — Зачем все эти глупости? Мы же ведь предупреждали, что параграф читать не собираемся! Давайте, что ли, с миром разойдемся! Вы же все-таки студентка, да и мы почти что тоже, где же солидарность?

Изучать какой-либо новый материал одиннадцатиклассники отказывались. Их можно было понять: учебник предлагал пересказ того же самого, что проходили в девятом. Поэтому все уроки напролет Анна Антоновна занималась с новыми питомцами подготовкой к ЕГЭ: не по своей инициативе, а по просьбе завуча. Решали тесты прошлых лет. Год назад в тесте спрашивалось, к какому виду червей относились черви, найденные в мясе на броненосце «Потемкин», поэтому теперь одиннадцатиклассники заучивали их название. И на уроках, и дома ребята соглашались решать исключительно тесты: устные или письменные рассказы были, с их точки зрения, неперспективной формой отчетности. К тому же, для их составления приходилось слишком сильно напрягаться. Если бы сторонний человек услышал из-за двери, как звучит ответ урока, то подумал бы, что здесь играют в морской бой:

— 1-б, 2-а, 3-в, 4-в, 5-а…

Учитывая, что всем учителям — не только историчке — надо было натаскать ребят на тесты, бедные одиннадцатиклассники, похоже, разучились мыслить что-либо помимо букв и цифр. Кое-кто особо шустрый просто зазубрил номера: где «а», где «б», где «в». Главное — не перепутать последовательность букв, относящуюся к истории, например, с биологической или литературной. Другие, еще более одаренные ребята, научились, исходя из вариантов, вникать в логику составителя задания и отыскивать ответ, от которого были образованы остальные. Конченые двоечники отмечали варианты от балды, и их результат никогда не был нулевым. Хуже всего, как обычно, приходилось строго положительным отличникам. Они честно учили каждую строчку учебника, не думая о том, что важно, а что — не существенно. Вдруг в тесте спросят, сколько чугуна произвела страна в такой-то год?! Вполне ведь могут!

Как-то, раздраженно бросив одному из лоботрясов фразу: «Для чего ты, Николай, вообще живешь на свете?», Анна услышала:

— А варианты какие?

Наконец прозвенел звонок с последнего в этом учебном году урока Сарафановой. Три месяца без ужасов, без крика, нервотрепки, ощущения, что входишь в клетку с тиграми! А может быть, не три? А может, больше? Может быть уйти из школы насовсем?..

Анна часто размышляла об успехах на своем нелегком поприще. Теперь она отлично видела ошибки первых дней и месяцев работы. Думала, что, может быть, тогда, когда они учили про Наполеона, надо было построить уроки несколько иначе: не стараться охватить все сразу, выбросить лишнее, не пытаться читать лекций, сделать урок более структурированным. Рассуждала об общении с ребятами, о том, что, может быть, не так себя поставила, вот тут перестаралась, загрузила их излишним материалом, а вот там могла бы потрудиться и найти что-нибудь интересное не из учебника.

Конечно, успехи были. Несколько уроков Сарафанова считала удачными. Но в целом… Да, она была плохой училкой. Вот спроси сейчас хотя бы восьмой «Д» о чем-нибудь! Не вспомнят ни словечка. А одиннадцатый? Да, конечно, трудно, вероятно, невозможно сделать лишь за четверть что-то настоящее из взрослых лоботрясов. Оправданий миллион. Но только был ли смысл в ее работе? Что она дала ребятам и коллегам, кроме окончательного разгрома кабинета математики? Недавно нервная хозяйка кабинета, разрыдавшись от известия о том, что разбит еще один горшок, сказала Сарафановой: «Зачем вы вообще сюда пришли?! Без вас было лучше!»

Вот о чем думала Анна, сидя на педсовете. В общем, делать ей на педсовете было нечего, ведь классным руководством ее, к счастью, не обременили. Так, пришла послушать для порядка.

Все учителя поочередно делали доклады о своих ребятах: «Пятый „Б“, двадцать семь человек, никто не прибыл, два отличника, восемь ударников, неуспевающих нет». Доклады были стандартные, поэтому коллеги их не слушали, а спокойно обсуждали шмотки или расследовали преступления вместе с персонажами Тунцовой. Иногда директор на них цыкала — тише, мол! — и было непонятно, кто кого больше научил: ребята взрослых или взрослые ребят.

Учителя оживились, когда речь зашла о седьмом «А» классе.

— Отличников нет, два ударника, не успевает один, Перцев. По четырнадцати предметам.

Стали решать, как поступить с Перцевым. В восьмом классе ему делать было нечего. Но оставить Фурункула на второй год мог только учитель-мазохист! Мать чудовища, естественно, считала, что он милый и хороший мальчик, говорить с ней было без толку. Другие школы от Фурункула отказались.

— Что ж, до осени оставим, — предложила директриса. — Если не подтянется за лето…

«Если не подтянется за лето» — означало, что летом с Перцевым будет кто-то заниматься. В ужасе преподаватели завопили:

— Я его учить не буду!

— Пусть другие занимаются!

— Я прошлым летом с Ляминым возилась!

— Да какая ему алгебра, таблицу умножения не знает!

— А я вообще его боюсь, Перцева этого…

В конце концов решили, что, поскольку на бесплатные уроки Перцев не ходил, то пусть ищет репетиторов за деньги. Тут информатичка взволновалась:

— А по информатике? Своего компьютера у него нет, а к школьному я его не подпущу: сворует.

— Правильно! — сказала музыкантша. — У меня вот маракасы умыкнул, так его, этак! И на чем теперь показывать? Один рояль остался.

— Если он сопрет рояль, вот это будет круто! — сообщил мечтательно физрук. Его предмет был единственный, по которому Фурункул успевал.

Педсовет решил, что для аттестации Перцеву достаточно уметь включать и выключать компьютер. На этом тему закрыли, перешли к седьмому «Б», и снова стало скучно.


Из школы Анна шла дворами, как обычно. Там часто тусовались восьмиклассники. Вот так и в этот раз: на лавке Анна увидела Риту и еще какую-то девчонку — незнакомую. Сарафанова ускорила шаги: вдруг Рита опять пойдет ее провожать? Настроение было скверное, попутчики сегодня были ни к чему.

— Да лучше уходи после девятого, — сказала незнакомая девчонка. — Фига ли учиться-то? А бабки забивать и так сумеешь. Пусть Потапова вон учится, у нее ноги кривые и парней ни разу не было. Ха-ха! Училкой потом будет. Вон как Марь-Петровна. Злющая такая! Сразу видно, что фригидная. Одета как бомжиха, кто ее захочет?!

— Ни фига! — сказала Рита. — Ты Ан-Антоновну не видела. Ну, эту, историчку нашу бывшую. У нее супер-ноги! И учебник типа знает наизусть. Прикинь, да? Наш Козлов в нее влюблен. Сказал, что в Голливуде ум теперь считается сексуальным.

Анна остановилась и прислушалась.

— В натуре? Что за телка?

— Говорю же, историчка!

— И чего?

— Чего-чего! Ну я ведь говорю же: прикольнуло, блин, меня. Она красивая и всякие науки, зацени, реально любит! То есть, так бывает! Ну, и я подумала…

По сердцу Сарафановой разлилось варенье. Все же не напрасным было это время! Кое-что она дала своим ребятам. Может, скоро на родимом факультете будет новая студентка Маргарита? Ну, а там, глядишь…

— Чего, на исторический намылилась? — скептически спросила незнакомая девчонка.

— Нет, конечно! — выпалила Рита. — Нафига мне это нужно?! Родаки, конечно, по-любому заставят одиннадцать классов учиться… Но после этого я сразу на Дом-8!


Остаток пути Анна шла в хорошем настроении. Чтоб быть совсем счастливой, Сарафанова представила, что рядом с ней идет Андрей. Теперь она нередко представляла его рядом с собой, мысленно с ним беседовала, спорила, делилась самым любимым и интересным. Причин этой странной привычки она больше не скрывала от самой себя. Несколько общих знакомых уже заметили, какими глазами смотрит Сарафанова на Филиппенко, поняли, что к чему. Вот только Андрей, как назло, ни о чем не догадывался.

## 36

В России все изменилось. Но остался пивзавод. И это не могло не радовать Бориса и его товарищей.

Остались прежними также детские сады с уютными верандами — излюбленное место их «светских раутов». Поскольку федеральная программа под названием «Изгнание варягов» положила уничтожить остатки чужеземной культуры, все дюймовочки, обутые коты, девчонки в красных шапках, винни-пухи, буратины и подобные им личности, когда-то украшавшие веранду, были уничтожены. Увы: на новые картинки не хватило то ли краски, то ли денег, то ли воображения… а может быть, приказа от начальства. Веранда осталась без картинок.

Студенты все равно ее любили и ходили в детский садик выпивать. Разумеется, их гоняли и охранники, и воспитатели, и даже иногда милиционеры. Но Борины товарищи обожали посиделки на природе, так что не желали подчиняться человеконенавистническим законам.

Они вовсе не желали подчиняться!

Они были рассержены.

Теперь, к концу весны, когда царь Дмитрий завершил разоблачение всего иноплеменного в обратной хронологии (европейцы, византийцы, скандинавы), он как-то потерялся, несколько поблек, утратил привлекательность. Прошел примерно месяц с той поры, когда толпа несчастных, названных когда-то Ольгами, Олегами и Игорями, штурмовала здания загсов, стремясь получить новые имена. По счастью (или, может, к сожалению?) от варягов в современной русской жизни сохранилось очень мало, так что всё ограничилось несколькими акциями — скорее демонстративными, чем действенными. «Даждьбожичи», уже ставшие привычной частью ландшафта, несколько раз собирались в разных частях города, размахивая гневными транспарантами, но постепенно и они успокоились. Планировали устроить реабилитацию древлян, убивших князя Игоря, месть Ольги объявить геноцидом, выдать жертвам компенсации. Но передумали: похоже, ни денег, ни древлян не нашлось. Так, прощание с самым ранним западным влиянием прошло довольно тускло, особенно в сравнении с бурными переменами предыдущих месяцев.

Похоже, что народ немного подустал от чистки исконной русской культуры от чужеземных наслоений. Пока царь-батюшка, надежа и опора, вел поспешный поиск этого исконного, родного на развалинах Петрополя, в золе сожженных книг, в остатках словаря, который так усердно очищали, и трудах новейших лжеисториков, народ скучал. Зевал. С неудовольствием начал отмечать разруху в экономике, нараставшую инфляциею, сокращение штатов учреждений, позабытые было задержки зарплаты бюджетникам. А вскоре понемногу стал ругаться на форумах, в газетах и на кухнях, уверяя сам себя, что раньше было лучше. Стали поговаривать даже, что совсем не плохо иметь законного президента на западный манер, читать гламурные журналы, что надо вернуть РПЦ, варягов, ну, и все остальное, что отменило антиевропейское правительство.

Борис уже полгода не был в оппозиции режиму. И теперь, когда цветочки мать-и-мачехи раскрасили ландшафт его родного города, внезапно осознал: «Да я же против! Я же нонконформист! И как это можно было — молчать, ничего не делать столько времени?!»

Приятели сплотились вокруг Бори. Неожиданно для самого себя он приобрел статус вождя нового политического движения. Учеба вновь пошла ко всем чертям. Какая там история, когда вокруг происходят возмутительные вещи! И студенты, забросив занятия, хлебали медовуху и кислые «Клинские» щи, болтали, спорили, рассуждали о путях свержения монархии, о девчонках, сигаретах, вновь путях свержения. Им казалось, что в дискуссиях, ругани и шутках рождается какая-то особенная сила, нечто качественно новое, правдивое, счастливое, и надо обязательно помочь ему возникнуть.

Новгородцев получил особое признание у товарищей после того, как был вызван в суд над Филиппенко и не дал там показаний против обвиняемого. Собственно, он просто рассказал о том, что видел, но в глазах товарищей такое поведение показалось самоотверженной защитой знаменитого политзаключенного.

Однокурсники расселись на скамейках для деток в пять раз ниже ростом, чем студенты, на качелях, турниках и на спине полинявшего зеленого деревянного крокодила. Они снова попросили рассказать о судебном процессе.

Боря отхлебнул немного кислых щей из горла и сказал:

— Ну, в общем, мы пришли туда с Маринкой из первой группы, потому что вместе проходили практику в архиве…

На суде, вообще-то, было скучно, и ребята это понимали. Им неинтересно было слушать о длинных процедурах, об ожидании, когда вызовут, и прочем. Однокурсникам Бориса требовались факты, обличающие гнусную систему судопроизводства, доказательства того, что дело сфабриковано.

— Тебя били? Расскажи!

— Да нет, не били…

— Но давление оказывали, сознайся?

— Ну, как бы сказать… — Новгородцев несколько стеснялся, но ему, конечно, очень льстила роль кумира и вождя мятежных юношей. — Такая атмосфера там была, что сразу все понятно. Вроде как уже решили, что виновен. Только срок осталось сочинить. Газеты заранее писали, что дадут не меньше десятки.

— Был хоть адвокат-то?

— Был. Какой-то блеклый. Знаешь, очень заикался.

— Душегубы! — крикнула девчонка на качелях.

Качели скрипели, и в песне их слышалось что-то бунтарское, жесткое.

— Расскажи, как он вынул письмо! — вновь вопрошали товарищи.

— О, это было эффектно!

Да, Новгородцев надолго запомнил секунду, когда подсудимый достал из кармана письмо. Его, Борину, липу. Фальшивку, которую, как надеялся Новгородцев, пожрал огонь пожара. Подделку, проверить которую проще простого!

Два дня до следующего заседания (пока шла экспертиза) Борис был ни жив, ни мертв. Все думал, что вот-вот его раскроют. «Впрочем, — успокаивал он себя, — какое может полагаться наказание за подделку документа, если он не служит для каких-то махинаций?» Временами Новгородцев даже думал, что пускай его раскроют, даже и накажут: может быть, тогда страна придет в себя, а он, Борис, заделается мучеником, этаким Сцеволой, Марком Курцием.

Решилось все намного легче. Экспертиза заключила, что письмо, разумеется, поддельное, составлено недавно. В фальсификации обвинили подозреваемого. Это, в свою очередь, доказывало, что настоящее письмо существовало, но его Филиппенко уничтожил, предварительно подробно изучив. Теперь он хочет, предъявив подделку, сделать вид, что не было пожара, не погибло драгоценное свидетельство того, что русских обманули англичане.

— Наверное, письмо подделало правительство, — сказал один из Бориных товарищей.

— А может, это подлинник? — парировал другой. — И просто экспертиза соврала. Ей царь так приказал.

— Нашли козла отпущения! — возмутился еще один, третий, имея в виду Филиппенко. — Дожили, в натуре! Показательный процесс! Блин, как при Сталине!

Порою — очень-очень редко — парни вспоминали, что осужденный Филиппенко был врагом науки, ими всеми избранной в профессию. Был идейным оппонентом, давним, грубым, надоевшим. Но научные вопросы позабылись, если вообще когда-то волновали третьекурсников. Сегодня для них главным было то, что Филиппенко — пострадавший от режима, диссидент, а значит, положительный персонаж.

Разве важно, каковы были успехи в медицине Че Гевары и насколько остальные доктора его любили? Главное — погиб у Ла Игеры, был убит тиранами!

Щи кончились. Ребята отрядили делегацию к ларьку. Борис остался на веранде. Постепенно вечерело, холодало, воздух становился свежее. Двое длинноногих студентов сидели на качелях для младенцев, поочередно приседая, поднимаясь и болтая о политике. Еще один студент забрался с девушкой на самую высокую ступеньку детской лесенки и думал, что никто их там не видит. Кое-кто побрел в кусты.

— Скажи, а как он выглядел? — спросила Борю девушка, сойдя с качелей. — Ну, этот Филиппенко. Он красивее Ходорковского?

— Не знаю. Вроде бы обычный мужик, — ответил Боря. — Седой. Неаккуратный. Потрепанный такой, в спортивном костюме. Знаешь, с ним рядом в клетке сидела тетка, их вместе судили. Она работала в архиве гардеробщицей. Типа сообщница. Ну и… Они все время шептались.

— Шептались?

— Ага. И держались за руки. Как влюбленные.

Боря хихикнул.

Потом принесли еще щей и болтали часов до двенадцати. Даже когда уже стало смеркаться, когда все озябли, идти по домам не хотели. Чувствовалось некое единство, настоящее общение, столь редкое, и этим еще более приятное. Правительство ругали с упоением. «А что? — подумал Боря. — Может, я не зря подделал письмо? Я создал оппозицию. Заставил власть пойти на меры, выявляющие ее гнилостную сущность. Снял страну с „нефтяной иглы“, спровоцировал очистительный экономический кризис, обнажил народные страдания! Может быть, приблизил мировую революцию. Хотя пока не знаю, для чего она нужна. Зато мы можем классно бунтовать!»

На душе у Новгородцева было хорошо и свободно. Тем более теперь, когда он больше не боялся разоблачения.

Боря не сказал товарищам всего лишь об одной вещице, что случилась на процессе, а точнее в коридоре после заседания суда. Когда двоим подсудимым дали по обещанной «десятке» и красиво увели в наручниках, Марина и Борис пошли к выходу. Где-то по пути остановились, стали разговаривать.

— Что, граждане свидетели, хороший приговор? — спросил за их спиной негромкий голос.

Два студента обернулись и увидели доселе незнакомого товарища в погонах.

— Справедливо их посадили? — ехидно поинтересовался он.

— Наверное, справедливо, — буркнул Боря.

— Ну, еще бы! Как не справедливо, если это нужно государству! — усмехнулся незнакомец. — Только больше не балуйтесь, хорошо?

— Это вы к чему?

— Да знаете ли, так вот… Спички — не игрушка и так далее. В общем, следственные органы работают неплохо, а в другой раз враг народа вряд ли станет орудовать рядом с местом прохождения вашей практики. Ну что, намек понятен?

Боря покраснел, Марина побледнела.

— Ладно, не пугайтесь. Дело закрыто. Я на будущее! Кстати, способ был весьма оригинальный!

## 37

Лето пробежало, как обычно, слишком быстро, слишком незаметно. Книга Андрея вышла в августе. Он думал, что придется ждать не меньше года, но мечта исполнилась за три месяца.

Андрей шел в типографию университета со счастливым нетерпением и вместе с тем предчувствием чего-то нехорошего. Три месяца он думал о выходе из печати диссертации как о чем-то сверхъестественном, волшебном, что, конечно, принесет большое счастье и откроет перед кандидатом нечто новое, невиданное. Дни уже не будут так однообразны, очереди станут двигаться быстрее, новые ботинки перестанут натирать. Но нет, с тех пор, как он узнал, что книга напечатана, его жизнь ни капельки не изменилась.

В типографии Филиппенко получил свои положенные десять экземпляров, еще теплые и мазавшие краской. Всю дорогу сюда он мечтал о той секунде, когда руки прикоснутся к новой монографии, а глаза узрят ее обложку — настоящую, реальную и близкую, скрывающую под собой месяцы и годы труда, сонмы новых фактов, выстраданные и такие родные слова, предложения, сноски, цитаты. Вот тогда он почувствует подлинную эйфорию!

Увы! Все повторилось, как тогда, после защиты диссертации. Филиппенко ничего не ощутил. Наверное, он слишком много ожидал и слишком долго строил планы. Тяжесть собственной книги в руках была ничуть не лучше тяжести всякой прочей вещи. Волна счастья — или как там говорится в романах? — не накрыла с головой. Андрей лишь ощутил недоумение. Его книга показалась словно бы игрушечной, какой-то несерьезной. Как, к примеру, дома настоящей пищей считается только то, что варит мать, а не кулинарные опыты-развлечения Андрея или остальных домочадцев, так и монографией могла по праву зваться только книга, написанная кем-то незнакомым, выдающимся.

Андрей открыл страницу наугад, глазами пробежал по абзацу. Да, слова его. Но — как только он раньше этого не заметил! — фразы бестолковые, нелепые, звучат словно невпопад, как-то убого, скупо, заунывно. Текст сырой! Куда смотрел редактор? А куда смотрел он сам?! Внизу страницы, чуть ли не на самом видном месте красовалась опечатка: запятая вместо точки после буквы чьих-то инициалов. Отвратительно! Андрей захлопнул книгу.

Он вернулся домой в ужасном настроении и полдня тупо валялся на диване, изучая узоры на обивке. В них ему мерещились картины Нарвской битвы.


Новый приступ апатии длился пару дней. На третий позвонила Анна. Она обнаружила в книжном магазине возле дома аж три экземпляра новой монографии. Поздравила. Спросила:

— Хочешь, искупаемся?

— В августе нельзя купаться, — сказал Андрей. — Илья-пророк в речку пописал. И вообще, ты знаешь, нет настроения.

— Да ладно, хватит киснуть! Может быть, сегодня последний теплый день в этом году. Пошли! Сбор во дворе через пять минут!

— Ну, может через десять? — немного оживившись, Андрей перешел из горизонтального положения в вертикальное.

— Ладно, даю тебе пятнадцать! — расщедрилась Сарафанова. Наверно, поняла, что ей не хватит десяти минут, чтобы правильно накрасить губы.

Собравшись быстро, так, что даже сам не ожидал, Андрей успел зайти в книжный магазин. Филиппенко был приятно удивлен, увидев свою монографию на видном месте, а не где-то на нижней полке, где ее ни в жизнь не отыскать. Экземпляр был только один: наверно, Анна что-то перепутала. Ну, ладно. Все равно книга будет здесь пылиться целый год.

До пляжа Андрей с Анной доехали без приключений. Место, куда ездила купаться молодежь, звалось оригинально — Химцементпродукт. Во всяком случае, если добираться электричкой, надо было выходить на станции именно с таким названием. В дороге Андрей с Анной обсуждали новейшие школы философии и способы отлынивать от разных обязанностей. Контролер зашел всего лишь раз, и сумма штрафа не превысила возможной стоимости билета. День был будний, так что ехали с комфортом, сели сразу, как вошли. Вот только неприятность: на соседней лавке несколько человек обсуждали сочинения Филиппенко.

— Это про тебя, — сказала Анна в шутку.

Андрей фыркнул. Слушать, что именно обсуждают пассажиры, ему не хотелось. Молодых людей ждали горячее летнее солнце, пляж из щебенки и почти без нефти вода. Настроение у Андрея было приподнятым.

Купались, потом сохли, потом вновь купались, снова сохли и купались с упоением и страстностью обитателей холодного промышленного города. Андрей внезапно вспомнил, что последний раз в открытом водоеме он резвился, когда окончил первый курс и работал летом на археологических раскопках. Не считая этого купания, практика прошла ужасно. Сахемчики — так по аналогии с сахемами, индейскими вождями, звали студентов старших курсов, то есть мелкое начальство — зарыли в отвал старый чугунный утюг. Как назло, приехал какой-то важный профессор, имевший привычку копаться в отвалах и находить там пропущенные молодежью черепки и фрагментики. Когда он вытащил оттуда утюг… Нет, об этом даже вспоминать не хотелось!

Анна в купальнике выглядела очень красиво. Почти так же красиво, как в строгом костюме на защите своей дипломной работы, куда он, Андрей, пришел послушать и поболеть. Произнося речь, говоря умно и доказательно, его подруга выглядела как-то по-особенному. В общем, она нравилась и раньше, но тогда, когда благодарила рецензента за полезную критику, предстала вдруг во всей своей красе. Теперь, наблюдая, как Анна бегает по пляжу, Андрей вспомнил ее за кафедрой. Может, дело было в том, что от волнения ее щечки стали замечательно румяными? А, может, Анна просто хотела понравиться комиссии?

— Там лодки, и не дорого! — сказала девушка, прервав ход его мыслей. — Может, покатаемся?

Они наняли лодку и решили плыть на другой берег водоема без названия. Гребли поочередно.

Противоположный берег оказался много дальше, чем рассчитывали. Лодка была арендована на час, а через полчаса они достигли лишь таблички с надписью: «Граница частной собственности!», торчавшей из воды. Поплыли обратно. Кто-то из них вспомнил слово «ботик», пришла мысль играть в Петра Великого. Анюта была Меньшиковым. После она села на нос лодки и, кокетливо принимая то одну, то другую позу, потребовала, чтобы Андрей ее фотографировал. В общем, было весело. Андрей, привыкший к одиночеству, с восторгом ощущал некую общность, родственность душ, совсем не похожую на обычную болтовню в какой-нибудь компании, даже и приятной; общность, могущую разве что сравниться с редким разговором по сети с идейно близким, лично не знакомым человеком. Он и сам не знал, почему за двадцать пять лет так и не смог ни разу подружиться ни с кем по-настоящему.

Когда они вернулись, то обнаружили, что место, где они хотели загорать, заняла собачка. К ее голове вместо чепчика был привязан розовый бюстгальтер. Филиппенко огляделся в поисках хозяйки. К сожалению, не увидел. Собачонку удалось прогнать, хотя не без труда. Андрей и Анна сели на отвоеванное место. И вдруг девушка сказала:

— Ой, смотри!

Андрей завертел головой. Увидел толстую тетку, снявшую плавки от купальника, и вместо них доставшую огромные и белые (как парус!) панталоны.

— Тетка, что ли?

— Нет же, вон! — сказала Анна.

В водоем входила девочка-подросток в сарафане. Видимо, забыла взять с собой купальник, а поплавать все равно захотелось. Сарафан вздувался и всплывал, а девочка пыталась удержать его внизу, в воде.

— Опять не туда смотришь! Вон, мужик!

Какой-то дядька рядом с кромкой водоема, держа за руки ребенка года или двух, пытался окунуть его, а тот очень забавно подбирал свои малюсенькие розовые ножки, не давая их намочить.

— Ох, Андрей! Ну, вон же! Мужик с книгой!..

В отдалении, возлежа на чем-то вроде старой скатерти, мужик в большой панаме и семейниках читал тонкую книжку. Бледно-желтая корочка, жалкий мягкий переплет и знакомый шрифт на обложке заставили сердце Андрея забиться сильнее. Он напряг остатки зрения и прочел на переплете: «Филиппенко А.». Ниже шло десятиэтажное заглавие, которое по памяти сказать мог только сам Андрей. Кто-то читал его книгу?! Нет, поверить в это было невозможно…

— Ты теперь звезда! — сказала Анна.

Да какая там звезда! Простое совпадение. Видимо, на пляже они увидели коллегу. Кто, кроме историков, читает сочинения подобного характера?! Мужик купил один из сотни экземпляров, остальные пролежат на полках магазинов до тех пор, пока их не сдадут в макулатуру. Впрочем, физиономия читателя Андрею, знавшего в лицо почти всех петроведов, показалась незнакомой. Что же, значит, он какой-то новый исследователь…

Анна предложила познакомиться с коллегой.

Они подошли к мужчине с книгой, поздоровались, сели рядом, сказали, что интересуются Петром и будут очень рады обсудить новую книгу о царе.

— Да, вот, купил сегодня… — сообщил мужик. — Люблю сенсации.

— Сенсации? — спросил Андрей удивленно, вспоминая, как при написании диссертации старался быть историком серьезным, придерживаться классического стиля и не быть слишком легковесным.

— Ну, а что? Вот Филиппенко книгу выпустил — и то уже сенсация! Ведь он в тюрьме сидит. Не знаю, он как так изловчился. Правда, буквы еле-еле разбираю, а бумага, глянь, какая желтая, паршивая. Подпольное издательство! Я зуб даю, что завтра запретят, сожгут тираж. Ну, может, послезавтра. А официальные историки поднимут такой хай…

— Что? Хай? Официальные?

— Ну, вы ж интересуетесь, так знаете, наверное! Сан-Петровича они все ненавидят. Вот и посадили. Только по сути опровергнуть-то не могут, вот и лают, как собаки по углам, ко всяким частным штукам придираются… Они же утверждают, что Петра-то подменили! Сына моего так в школе учат. А вот Филиппенко говорит, что Петр был настоящий. Как вам нравится такой альтернативный взгляд, а, товарищи?

Андрей утратил на мгновение дар речи. А вот о его подруге такого сказать было нельзя. Она быстро сориентировалась:

— Очень нравится. Весьма альтернативно, — деловито поддакнула Сарафанова. — И совсем не то, что говорят официальные историки!

— Вот то-то и оно! — сказал мужик. — Вообще, советую. Занятная брошюрка. У него и аргументы отличаются от тех, кто на правительство работает. На архивы вот ссылается, к примеру. Ну, а что! Оригинально! Почему бы, в самом деле, не расширить круг источников, добавив к сочинениям Блаватской и географическим названиям документы из архивов? Там ведь тоже могут быть крупицы правды!

— Ну, конечно…

— Только не поймут официальные историки! Они же догматичные! Вот сказал, один, к примеру, что Арагва — это Ангара. Ну и попробуй переубедить его! Предаст анафеме, объявит лже наукой, а по делу, чтобы опровергнуть, ничего сказать не сможет…

— Мракобесы, — сочувственно произнесла Сарафанова.

— Мракобесы, — подтвердил читатель книги.


Вечером на станции взволнованно толкалась толпа полуголых и мокрых людей с полотенцами, корзинами, панамами, собачками, бутылками. Придя на платформу, Анна и Андрей узнали, что одна из электричек по расписанию не пришла, поэтому следующую ждет двойная порция народу. До электрички оставалось полчаса. Историки, присев на свои вещи, провели тридцать минут за болтовней.

Но электричка так и не пришла в положенное время.

Люди в возмущении бродили по перрону, обвиняли царя Дмитрия в развале государства, задержках зарплаты, закрытии магазинов, банкротстве фирм, обнищании пенсионеров и в том, что электрички перестали ходить как следует. Одни собирались ночевать в лесу или на пляже, другие рассуждали, не постучаться ли в лодочную станцию за помощью, третьи планировали пеший поход до города, четвертые кричали в телефон: «Маруся! Я отсюда, кажется, не выберусь!», пятые завязывали романтические знакомства. Часы показывали десять, и надежда оставалась только на последнюю электричку.

Она пришла, хоть и с опозданием. В пыльных окнах виднелись люди — сдавленные, сплющенные, но при этом счастливые, что втиснулись. Какая-то девчонка даже показала язычок народу на перроне. Тот рванул к дверям с таким остервенением, что в какой-то миг застрял у входа в электричку: люди так пихались, что никто не мог проникнуть внутрь, каждый не давал зайти другому и в итоге в дверь не мог пройти никто. Андрей и Анна, к счастью, прорвались одни из первых. Они сумели войти внутрь электрички и занять там относительно комфортный уголок, в котором можно было и дышать, и ехать, не сгибаясь, и стоять сразу на двух ногах. Единственной издержкой оказалось то, что молодые люди оказались так плотно прижаты друг к другу, что это их несколько смутило.

Ехать надо было около полутора часов.

Первые полчаса прошли в молчании. Потом в вагоне появился контролер. Билетов у ребят, конечно, не имелось: во-первых, из протеста мировой несправедливости, а во-вторых, потому что на станции, где они сели, и кассы-то не было. Но контролер не сумел пробраться сквозь толпу до Анны с Андреем. Он издали, из-за голов, что-то долго ворчал, видно, требовал денег, но молодые люди прикинулись, что не слышат. Когда контролер удалился, Анюте вдруг стало ужасно смешно. Несмотря на усталость и давку, она оживилась и стала шутить, болтать глупости. Несмотря на условия, хуже которых вряд ли возможно придумать, Андрей тоже вдруг преисполнился радостью, бурной энергией. Ехать, прижавшись к девчонке — чего уж тут врать? — ему нравилось. Только вот было ну очень уж жарко…

Анюта взяла полотенце и вытерла лоб кандидата наук.

— О, спасибо! — ответил ей тот, умилившись заботе.

Затем они опять заговорили о забавной ситуации, в которую попал Андрей со своей книгой. Верить в то, что кто-то, кроме дядьки с пляжа, мог принять заумный диссер за скандальный опус лжеисторика, он яростно отказывался. Анна, между тем, со смехом уверяла, что теперь к Андрею навсегда прилипнет имидж маргинала и разоблачителя.

— Нет уж! Не для этого я работал! Не для этого стремился к публикации!

— Вот так! А для чего же? Хи-хи-хи…

— Ну, понимаешь… Это трудно выразить… Но мне казалось, что когда я стану кандидатом и потом, когда опубликуюсь, жизнь как-то изменится, случится что-то необычное, прекрасное…

— А разве не прекрасно, что твой труд прочел простой мужик, который перешел из стана мракобесов в наш, научный, хоть и сам того не понял?

— Ну, не знаю… — отвечал Андрей, поколебавшись. Аннины глаза смотрели прямо на него. В них было что-то очень важное и очень откровенное, правдивое. — Не знаю… Кажется, не это. Не оно. Я думал, улечу, буду в восторге. Ждал чего-то… В общем, не такого…

— А какого? Вот такого? М-м?

Глаза закрылись. Губы ощутили ласковое влажное прикосновение других губ.

— Похоже, что такого… — сообщил Андрей ошеломленно.

У него осталось ощущение, что случилось нечто очень ожидаемое, естественное, правильное, кем-то предрешенное. Обдумать произошедшее не успел. Мысль прервал противный громкий голос непонятно как возникшего торговца:

— Товарищи пассажиры! Позвольте минутку внимания! Предлагаю вам приобрести замечательную книгу профессора Филиппенко, историка нового поколения и диссидента! Из нее вы узнаете все, что скрывают от вас официальные историки! Всего за сто рублей!

Над головами чья-то неизвестная рука махнула желтой книжкой в мягкой обложке.

— Дайте мне! — раздался чей-то голос.

Пассажиры затолкались, загудели.

На подъезде к городу опять со всех сторон слышался шепот о великом диссиденте Филиппенко, его книге, надоевшей царской власти, глупом национализме, вдохновленном «официальными» историками, не продающейся нефти, подступающей нищете и необходимости уже вздохнуть свободно, навести в стране порядок.

Анна и Андрей доехали до города в обнимку.


Транспорт не ходил. Возможно, в этот час работало метро, но станций было в городе штук пять, и там, где жили Анна и Андрей, оно существовало только в теории, на хвастливых картах для приезжих. Денег на такси, конечно, не было. Они пошли пешком, держась за руки и болтая о невразумительных заумностях и о жутчайших глупостях; одни на темной улице. Им принадлежал опустевший тротуар и весь район, весь город, вся страна, весь мир: не только от Антарктики до Арктики, но и от первобытных времен до нынешней секунды. Не скованные рамками сегодняшнего дня, свободные от времени и места, наблюдающие старое с позиции древнейшего и новое с позиции грядущего, вне моды — разве только это мода восемнадцатого века! — Анна и Андрей были счастливыми людьми. И будущее им принадлежало — молодым, влюбленным, знающим о прошлом.

— Ты спас мир, — сказала Анна полтора часа спустя, когда молодые люди наконец пришли к ее дому.

— Нет, правда! Ты спас мир! Страну, по крайней мере. Люди уже начали роптать на царизм. А теперь, прочтя твою «альтернативную» историю, — она усмехнулась, — устроят революцию. Ты думал, что хочешь защитить диссертацию, но результат оказался значительно важнее!

— Позволю вам напомнить, — ответил Филиппенко, — милая сударыня, что этот наш царизм, свержение которого теперь мне предлагается возглавить, создан вашими усилиями!

— Частично! Только поначалу!

— Тем не менее!

— Тогда, чтобы загладить ошибку и признать победу сил добра, я приглашаю спасителя к себе…


Пятнадцать минут спустя они были одни в пустой (родители укатили на дачу) двухкомнатной квартире на первом этаже пятиэтажки. Уходя, Сарафанова забыла закрыть окна, и холодный ночной ветер гулял теперь по ее жилищу, надувая парусами шторы и придавая помещению мрачную, нежилую, «историческую» атмосферу. Света не было: неделю назад страна перешла на режим экономии электричества.

— А между прочим, — сообщила Анна, помещенная Андреем на диван, очищенная от лишней одежды и частично обработанная в нескольких местах, — мне как-то раз приснился вещий сон о том, что я в объятиях великого историка. Сначала я подумала, что это предсказание карьеры в области науки, но теперь, как оказалось…

— Хм… В объятиях великого историка? Конкретного?

— О, нет! Конечно, нет! Абстрактного, да, полностью абстрактного и чисто символического!

— Да? Считай, что я поверил. Ну, а что насчет карьеры? Ты уже уволилась из школы?

Анна села.

— Знаешь… Мне пообещали пятиклассников… Теперь я вижу многие ошибки, что бы надо было сделать по-другому… Если подобрать родителей с оргтехникой и делать к каждому уроку по страничке материяла всем ребятам, к концу году будут полноценные учебники — и к черту все эти снотворные пособия, написанные через пень-колоду! А в книге у Миронова недавно отыскала замечательные факты к изучению повседневной жизни девятнадцатого века! Знаешь, что мне стало ясно? Школьники воспримут только то, что интересно самому учителю. Ну, в общем… Я хочу попробовать еще раз. Еще годик.

— Вот как…

— Ты, наверно, это не приветствуешь?

— Зачем же? Раньше я с училками еще не целовался… Это очень интересно! — с этими словами девушка была возвращена в лежачую позицию. — Ну ладно. А теперь я отвлеку тебя от мыслей об истории.

— Попробуй!

— Что же… Сделаем вот так… О чем сейчас ты думаешь?

— О древних египтянах! В смысле, что они носами целовались, а не ртами!

— Хм… А если так?

— Про Влада Цепеша, валашского царя пятнадцатого века!

— Да ладно! Что уж сразу же про Влада-то? Ведь я же не кусаюсь, только вот чуть-чуть поцеловал… Ну, а вот так?

— Про Помпадуршу!

— Как она бокалы заказала в форме своих грудей?

— Точно-точно!

— Вот ведь блин! Ну, ладно, продвигаемся дальше… А теперь о чем ты думаешь?

— О, знаешь, мне пришел на память эпизод из самого новейшего периода. Ты помнишь, Путин как-то раз в живот… хи-хи… мальчишку… хи-хи-хи… а журналисты…

— Анна! Прекрати сейчас же думать об истории! Так, всё, меняю диспозицию!

— Ого! А знаешь, вот у императора Тиберия как раз имелись мальчики… М-м… которые… угу… ныряли вместе и с ним и это… это самое… Андрей! О чем я говорила?

## 38

— Это что такое?! — прошептал Борис.

— Какой ужас! — воскликнула его спутница.

— Как это понимать? — возмутилась вторая.

— Глазам не верю!

— До чего мы докатились!

— Не думала, что этого доживу!

— Чертов царский режим!

— Тс-с! тише, девочки! Нам ни к чему раскрывать свои политические пристрастия раньше времени. Пойдемте отсюда! Не надо нам ничего!

— Как это не надо?!

— А зачем мы сюда пришли?!

— Мы идем на партийное заседание!

— А какое партийное заседание без ЭТОГО?!

«Партийным заседанием» называлась сходка на квартире одной из новых Бориных знакомых, чьи родители уехали в санаторий. Партии как таковой не существовало, но приятелям Новгородцева нравилось использовать именно это слово для обозначения своей недовольной режимом компании: в нем звучало что-то ленинское, революционное, освещенное веками классовой борьбы. Теперь в объединившийся вокруг Бориса клуб входили не только одногруппники и однокурсники: историков в «партии» стало уже меньшинство. В нее приходили не по специальности, а по зову души.

Что касается описанного разговора, то он происходил в продуктовом магазине. Вождь со своими последовательницами рассматривали алкогольный отдел. Любимые напитки подорожали в полтора раза по сравнению со вчерашней ценой. Инфляция, вызванная экономической катастрофой, превращалась из ползучей в галопирующую. Новые царские банкноты — «димочки», как их прозвали по аналогии со старыми российскими деньгами — с каждым днем стоили все меньше и меньше. После того, как в казну перестала поступать валюта, а стратегические запасы были растрачены на переиначивание и переименование всего и вся, печатный станок, похоже, не выключался ни днем, ни ночью, выпуская ничем не обеспеченные рубли.

Вместе с ценами росло и недовольство народа. В авангарде недовольных шли рассерженные молодые люди, такие, как Борис и его товарищи. Ни одно из заседаний подпольной группы борцов за справедливость не обходилось без выпивки. Теперь же, когда цена за бутылку сравнялась с месячной стипендией, впору было подниматься на баррикады.

— Сатрапы! — выкрикнула подруга.

— Довели народ! — присоединилась вторая.

Боря, как мог, успокаивал своих соратниц.

К слову, они были не только соратницами, но и поклонницами: в качестве вождя подпольной партии Новгородцев, сам того не желая, похитил несколько женских сердец. К сожалению, ни одна из их обладательниц не была похожа на Анну, оставившую в душе неизгладимый след. По популярности среди партийных девушек Борис мог сравниться разве что с политзаключенным Филиппенко.

— Ну какое же заседание без выпивки?! — канючили девушки. — Мы, что, зря сюда пришли?!

В итоге Новгородцев все-таки согласился купить им две бутылки самого дешевого — вернее, наименее дорогого — пива. «Надо снова попросить маму поставить квас, — подумал он, подсчитывая расходы по пути на „тайную квартиру“. — А потом послушаться папиного совета и преобразовать его в бражку. Пора переходить на натуральное хозяйство!»


На «тайной квартире» было не протолкнуться. Пахло пивом, табаком, чипсами и сухариками. Ввиду того, что электричества не было, и единственным источником света служили несколько карманных фонариков, собрание недовольных выглядело еще более многочисленным и устрашающим. Люди сидели на диване, на полу, на подоконнике. Желтая книга в мягкой обложке переходила из рук в руки. Боря уже прочитал ее. Партийцы не сомневались, что автор труда — самый знаменитый политзаключенный страны, борец с несправедливым царским режимом. Новгородцев соглашался — на словах. В то, что лжеисторик смог создать такой академичный, такой выверенный, такой фундированный источниками и подтвержденный исследованиями труд, он поверить, конечно же, не мог. Но на обложке стояло имя автора: «А. Филиппенко»!

— Принес? — спросили первым делом.

Борис предъявил партийцам бутылки с пивом.

— На большее не хватило.

— Приехали!

— Докатились!

К двум бутылкам потянулись два десятка рук.

— Удивительно! — воскликнула девушка с подоконника, отложив брошюрку о Петре и перенаправив свет фонарика на потолок. — Так сложно пишет, и при этом так интересно читать! Я просто не могу оторваться! Все эти «модернизации», «историографии», «методологии», «эпистемы», архивные шифры, ссылки-отсылки-пересылки… Казалось бы, такая нудятина, ан нет!

— Вот что значит настоящая контркультура! — крикнул кто-то.

— Справедливое освещение актуальных проблем!

— Революционная правда!

— И без государственной цензуры! Не то, что новости по первому каналу!

Компания на все лады хвалила книгу Филиппенко. Они восхищались и новаторством, и смелостью, и приведением новых необычных фактов. Чего стоила хотя бы новость о том, что от Петровской эпохи до нас дошло множество других, помимо письма от Прошки к Софье, документов! И самое главное: приводил в восхищение факт того, каким образом идеолог прогрессивной молодежи смог написать, а главное, издать такое произведение, сидя в тюрьме! Желтенькую книжку рвали друг у друга из рук, зачитывали вслух параграфы, обсуждали, восторгались, обменивались мнениями. Юным бунтарям казалось, что задрипаная брошюрка, написанная сухим научным языком, открывает для них завесу волшебной тайны, впускает в царство истины, позволяет вырваться из рутины, приобщиться к чему-то неведомому, далекому, но настоящему — такому, ради чего стоит жить и умереть.

Борис еще помнил те времена, когда установленные трехсотлетними усилиями учёных факты о Петре Первом не представляли собой сенсации. Но и ему передалось всеобщее воодушевление. На правах вождя он брал книгу из рук других, выбирал оттуда отрывки для зачитывания вслух, комментировал научные термины, давал по мере сил историографические обзоры. Соратники (особенно соратницы) слушали, раскрыв рот. «Выходит, этот Филиппенко не такой уж и прохиндей! — подумал Новгородцев. — Взялся-таки за ум! И зачем он столько времени скрывал, что так блестяще владеет навыками настоящего исторического исследования?!»

Чтение прервал приход еще одного товарища. Сняв куртку (календарное лето еще не закончилось, но климатическое было уже позади), он вбежал в общую комнату и торжествующе бросил на стол еще одну книжку: тоже желтенькую, тоже бедно изданную, тоже в мягкой обложке, только тоньше. «А. Филиппенко. Царь Дмитрий: итоги».

— В универе раздают. Из-под полы.

Что тут началось! Бунтари налетели на книжицу, словно коршуны на ягненка. Стопка нарезанной бумаги с напечатанными на ней буквами казалась им порталом в параллельную вселенную. Новое сочинение чуть не порвали, выдергивая друг у друга из рук. Наконец, Новгородцеву удалось завладеть прокламацией.

Перед тем, как начать читать ее вслух, Борис проглядел выходные данные. Тираж пятьсот экземпляров, издательство родного университета. Ну и ну! Кто бы мог подумать, что их провинциальный город, промышленный, достаточно крупный, но совершенно не примечательный, такой, из которого хоть целый день скачи, никуда не доскачешь! — не только сделался эпицентром политического скандала, не только превратился в родину нового режима, но и стал главным гнездом той силы, которая (Новгородцев в этом не сомневался) призвана этот режим уничтожить! Наверное, Филиппенко выбрал для издания своих сочинений этот город, потому что именно отсюда пошла по стране легенда о подмене царя. И, главное, рукописи умудрился переслать, вот ведь молодец какой! «И как только наш университет осмелился это напечатать?! — думал Борис. — Не думал, что местные преподы на такое способны! Уважаю!»

Ему дали фонарик и он стал читать. Под потолком тесной прокуренной комнаты зазвучали торжественные слова о губительности псевдославянофильского царства, об уничтожении всего русского под предлогом борьбы с иностранным, о неразделимости России и всего остального мира, об экономическом провале политики царя Дмитрия и о поддельности письма от Прошки к Софье. Молодые люди слушали в тишине.

— Всегда знала, что письмо поддельное! — воскликнула одна из девушек.

— Да какое это имеет значение?!

— Может, старый порядок и был основан на реформах ненастоящего императора… зато при нем, по крайней мере, было электричество… у народа!

— Да нет же, о том, что письмо настоящее, не может быть и речи!

— Все равно этого никто уже не узнает.

— Вполне можно допустить и то, что оно настоящее, но даже и в этом случае…

— Оно просто не может быть настоящим! Борис, подтверди!

И тут Борис почувствовал, что настал момент истины. Движимый непонятной силой, он поднялся во весь рост и провозгласил:

— Товарищи! Письмо не настоящее! Я заявляю это со всей ответственностью, потому что… потому что его сделал я.

Все замолкли. «Что я натворил!» — пронеслось в голове у Бориса. Он уже хотел начать оправдываться, как вдруг…

— Ура! — закричал кто-то.

— Ура-а-а! — присоединились остальные.

— Тайна подделки раскрыта!

— Да здравствует Борис Новгородцев — разоблачитель фальшивого письма!

— Борис открыл нам правду!

— Теперь у нас есть неоспоримый аргумент против монархистов!

— Молодец, Боря!

— Качай его, ребята!

Бориса подхватили и, несмотря на его протесты, действительно начали качать. Теперь у Новгородцева была новая роль: роль человека, знающего о фундаменте режима нечто такое, что непременно его разрушит.

— Знаете что? — воскликнула одна девочка, когда Бориса наконец опустили на пол. — Хватит тут сидеть! Пора переходить от слов к делу! Лично я сейчас же собираю вещи и отправляюсь в Москву штурмовать Кремль!

## 39

«Поздравляем с началом нового учебного года!» — гласила надпись на транспаранте над входом в университет. В сложившихся обстоятельствах поздравление звучало как насмешка. Преподавательский состав уменьшился вдвое: после трехмесячной задержки зарплаты и отпускных половина профессоров предпочла переквалифицироваться в рыночных торговцев, хлебопеков и маляров. Новый ректор выбросил из окон какие-то документы, оставшиеся от прежнего руководства, сдал аудитории внаем и каждый день, поддаваясь необъяснимым перепадам настроения, переписывал учебные курсы по всем предметам. На истфаке по-прежнему был разброд и шатание: чокнутый декан и смешанный, научно-лженаучный преподавательский состав за лето так и не смогли определить, что читать, как читать, кому читать и читать ли вообще. В связи с этим занятия не начались ни первого сентября, ни второго, ни третьего, ни десятого. Студенты старших курсов «вели научную работу» на дому, писали курсовые и занимались по монографиям. Первокурсников отправили в колхоз, да не на пару дней, как это было обычно, а на целый месяц. Какой важной ни была история для царства Дмитрия Первого, репа оказалась важнее, тем более что картошку, «чертово яблоко», внедренное императором-шпионом начиная с этого года решили не сажать.

Сочувственно поглядев на стайку первокурсников, облаченных в болоньевые куртки и резиновые сапоги и вооруженных пластмассовыми ведерками, Андрей поднялся по ступеням центрального входа. В фойе было пусто. Столовая не работала, гардероб не работал, лоток с книгами не работал, собственное подразделение охраны порядка (ребята в пятнистой форме обычно сидели у входа, проверяя документы) расформировали. Вынырнувший из бокового коридора человек со скрученным листом ватмана под мышкой в первую секунду показался недоразумением. Андрей, приглядевшись, узнал Ивана.

Когда Филиппенко приблизился, его друг вешал на стене плакат с призывом принять участие в антимонархической демонстрации.

— Ого! — сказал Андрей.

Приятель вздрогнул и обернулся.

— Нельзя же вот так, — возмутился он, — подкрадываться сзади и пугать!

— Думал, я агент царизма? — улыбнулся кандидат.

— Ничего смешного! — снова взвился Ваня. — В наше время можно всякого ожидать! Похоже, в нашем университете каждый второй — царский агент! Вчера они посадили Филиппенко, сегодня запретили его сочинения, а завтра будут расстреливать инакомыслящих. Хотя нет, расстрел это по нашим временам слишком по-западному! Царь посадит их на кол!

— Постой, — удивился Андрей. — Запретили сочинения Филиппенко? Ты о чем? Его лженаучные бредни, кажется, никогда не были в почете: ни сейчас, ни при президентах?

— Ё-моё, Андрей, когда ты начнешь следить за общественной жизнью!? — накинулся на него аспирант. — Вроде и диссертацию защитил, уже можно поинтересоваться, что в стране творится!

— Ближе к делу.

— Филиппенко больше не занимается лженаукой! Он выпустил настоящее историческое исследование, в котором развенчал славянофильскую ахинею! Да-да, не удивляйся: выпустил. Написал и смог опубликовать, несмотря на тюремное заключение!..

— Вообще-то, это мой диссер, — перебил Андрей.

Иван отмахнулся:

— Брось свои шуточки! Мы ошибались в Филиппенко! Это настоящий мыслитель, настоящий борец за правду! Он опубликовал разоблачительную прокламацию о царском режиме. Неделю назад по предложению боярской Думы Дмитрий запретил эти сочинения. Вчера «Даждьбожичи» сожгли их в прямом эфире на Красной площади: если б дали электричество, то я бы посмотрел! Говорят, Филиппенко впаяют новый срок, как будто одного ему мало!

— Значит, ты теперь против царя… «Славянофильская ахинея» или как ты там выразился?

— А как еще это можно назвать, Андрей?! Разве кто-то из здравомыслящих людей еще поддерживает этого чёртового Лжедмитрия и его чертовым национализмом?!

— Но не так давно ты сам носился по универу, призывая окружающих пикетировать американское консульство и защищать национальную самость!

— Я? — изумился Иван.

— Ну конечно.

— Не помню.

— Как не помнишь?! Мы встретились прошлой осенью возле ученого совета, я ходил отдавать свои документы.

— Да что за ерунду ты несешь!?

— Неужели у тебя такая короткая память?

— Да ну тебя к черту! — снова взорвался Иван. — Хватит грузить меня всякой белибердой! Лучше приходи на демонстрацию в понедельник, вот что я тебе скажу, приятель!

— Ты что-то нервный в последнее время, — заметил Андрей.

— Будешь тут нервный! С работы уволили.

— Надсмотрщики над продвигателями больше не в чести?

— Моя должность называлась «супервайзер над промоутерами», Андрей! Выражайся по-человечески!.. И кстати… Ведь ты не куришь?

— Не курю.

— Продай талоны на сигареты!

Карточную систему ввели с первого сентября: разоривший страну царь утверждал, что уравнительная дележка по нормативу соответствует духу русской соборности. С Иваном в первую же декаду произошло несчастье: мать, не посоветовавшись, решив, что помогает сыну избавляться от вредной привычки, обменяла его сигаретные талоны на два килограмма чечевицы. Именно в этом крылась причина повышенной нервозности аспиранта.

— За пятнадцать «димочек» сговоримся?

— Ассигнаций не приемлю! Эта бумага скоро ничего не будет стоить. Только натуральный обмен! — деловито отозвался Андрей.

— Ладно! — вздохнул Ваня. — Сколько банок земляничного варенья тебя устроят?


Пять минут спустя, устроившись в самом укромном уголке университета — на верхней площадке боковой лестницы, почти все входы на которую (как и вообще почти все выстроенные на случай пожара коммуникации в России) были закрыты, — Андрей звонил Анне. Он не знал, чего хотел больше: поделиться новостями или просто услышать ее голос. Предварительно посмотрел на часы: Анна в школе, но сейчас как раз время большой перемены.

— Ты уверена, что выпустить подстрекательскую агитку от имени Филиппенко было хорошей идеей?

— А что?

— Ее и мою диссертацию приговорили к аутодафе.

— Замечательно! Можешь считать себя Мартином Лютером и Яном Гусом в одном лице! — воскликнула молодая учительница.

— Книг Лютера не сжигали. Он сам сжег папскую буллу, отлучившую его от церкви. А Гус сгорел вместе со своими книгами. Не хочется оказаться на его месте.

— Тогда ты будешь автором чего-нибудь из того, что сжигали фашисты в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Кого выбираешь: Маркса, Энгельса, Фрейда, Ремарка или этого, как его, Каутского?

— Говорят, что Филиппенко собираются пришить новый срок за публикацию подстрекательских сочинений! А что, если выяснится, что это не он? Тогда и типографии… да что там, всему университету не поздоровится! Получается, я подставил коллег!

— Не гони волну, до этого далеко. И потом, ты же историк. Ты же понимаешь, что запрет — лучшая реклама для любого сочинения!

— Ну да… — Андрей улыбнулся. Его утешали не столько слова Сарафановой, сколько само ее участие.

— Правда на нашей стороне! — продолжала Анна. — Ты же помнишь, что сказал Жан-Жак Руссо, когда парижский парламент постановил сжечь его сочинение? Что повторил герой Французской революции Камилл Демулен, когда Якобинский клуб решил сделать то же с номерами его газеты?

— «Сжечь — не значит ответить», — процитировал Филиппенко. — Только Демулена всё равно гильотинировали.

Школьный гул на другом конце провода неожиданно взорвался криком и визгом.

— Я перезвоню, — сказала Анна.

Андрей нажал «отбой» и присел на ступени.

Что теперь будет? Ему было, конечно, страшно за себя, за работников издательства, которые так самоотверженно поддержали его, подготовив агитку к печати всего за неделю. Получалось, он всех подставил. Подставил даже несчастного лжеисторика, прикрывшись его именем, пусть и из благих побуждений. Неужели ему действительно увеличат срок? Ваня говорил, что Филиппенко грозит пожизненное. Андрей ему сочувствовал, ненависть к лжеисторику исчезла. Пусть бы он и дальше кропал свои мутные сочинения, лишь бы в стране наступил порядок.

Зазвонил телефон.

— Поздравляю! — произнесла Анна серьезно. — Десятиклассник принес в школу твою брошюру. Его отправили к завучу. Агитация действует, милый!

Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

— Надеюсь, что мальчик не пострадает… — пробормотал новоявленный манипулятор народными массами.


Преподаватели, собравшиеся на кафедре истории России, столпились вокруг стола, на котором был водружен примус. Под него на всякий случай, чтобы не испортить мебель, подложили чью-то курсовую работу. В углу, где стоял бесполезный теперь электрочайник, к цистерне с покупной водой добавилась емкость с керосином.

— Зажигать? — спросил Арсений Алексеевич.

— Погоди! — прервал Крапивин. — Горелку не про грели.

— А что сначала делать: накачивать или подачу топлива открывать? — спросила Инна Станиславовна, специалист по Древней Греции. В руках она держала железный чайник с водой.

— Керосина сначала налить! Хе-хе-хе! — сострил Павел Петрович, занимавшийся Мэйдзи Исин и японским милитаризмом.

— Сначала накачать! — подал голос Виктор Николаевич. — Андрюша, заходите!

Андрей, стоявший в дверях, раскланялся со всеми, снял куртку, повесил ее на крючок.

— Точно накачивать? — уточнил Арсений Алексеевич.

— Точно! — усмехнулся Виктор Николаевич. — Мы дома уже месяц примусом пользуемся. Удобнее, чем буржуйка.

— Как можно не поверить специалисту по советской культуре военного времени! — улыбнулась единственная в компании дама.

— Да, кстати! — обрадовался Павел Петрович, продолжая беспричинно веселиться. — Может быть, дадите еще какие-нибудь рекомендации по устроению быта в переходный период? Что писал журнал «Работница» за тысяча девятьсот сорок первый год, а? Например, насчет экономии керосина, хе-хе-хе?

— Ну, про то, что соленая вода закипает медленнее пресной и требует больше топлива, вы наверняка знаете, — пожал плечами Виктор Николаевич. — И про то, что каша может дойти, если завернуть кастрюлю в одеяло, тоже. А что еще?.. Не знаю. Семилинейная лампа экономнее пятнадцатилинейной.

— А лучина экономнее обеих! — добавил Крапивин. — Мы теперь каждый вечер сидим при лучине!

— Если бы я знал, что исторические знания могут пригодиться в жизни, хе-хе-хе… то тоже… хе-хе-хе… занялся бы советским бытом!

— У Виктора Николаевича самая полезная специализация из нас всех!

— Надеюсь, до того времени, когда в ход пойдут навыки древних греков, мы все-таки не доживем!

С тех пор, как новая власть устроила разгром на факультете и старых преподавателей заменили новые, жадные до сенсаций сказочники, от пяти кафедр осталось всего две. На этих кафедрах преподаватели группировались не по темам научных работ, а исходя из принадлежности к старой научной или новой лженаучной школам. В помещении кафедры новой и новейшей истории, где царили «разрушители стереотипов» и «разоблачители заговоров», сейчас никого не было: любители шумихи не видели смысла ходить на работу, если занятий все равно еще не было. Другое дело — историки старой закалки. Привыкшие присутствовать в университете с сентября по июнь, соскучившиеся по работе и друг по другу, они приходили на кафедру, чтобы общаться, гонять чаи и давать консультации редким студентам.

Отдельным стимулом для хождения на работу был для преподавателей старенький советский радиоприемник на батарейках, радушно предоставленный Крапивиным в общественное пользование. В отсутствии электричества, когда не работали ни телевизор, ни интернет, а газеты выходили нерегулярно и были дороги, этот аппарат стал для многих профессоров и доцентов единственным источником новостей. Батарейки для него покупали поочередно. Приемник был включен постоянно, будто на дворе стояли сороковые годы.

Примус удалось-таки растопить, и коллектив получил вожделенный чай. По радио началась прямая трансляция поклонения царя Дмитрия Перуну. Ее передавали по всем радиостанциям. По всем двум. На частотах станций, которые не одобряли либо Перуна, либо царя, давно стояли глушилки.

— Мне кажется, учеба в этом году вообще не начнется, — констатировала Инна Станиславовна, аккуратно откусывая четвертинку от шоколадной конфеты: ценного, выдаваемого по карточкам продукта. — Университет пора закрывать. Мне предложили работу на птицефабрике. Надо, наверное, соглашаться.

— Ну что вы, как же так?! — разволновался Крапивин. — А кто будет защищать Древнюю Грецию от фантастов с соседней кафедры?! Инна Станиславовна, у нас же по античности никого, кроме вас уже не осталось!

Дама откусила треть от остатка своего десерта.

— Не знаю, не знаю… Я бы, конечно, осталась, Иван Евгеньевич. Но сами понимаете, деньги!..

И потом… Что мы можем? Вот скажите: что мы можем?!

— Можем вести агитацию! Рассказывать правду о текущем положении вещей! — отозвался неожиданно Филиппенко.

— Русское народничество, пропагандистская ветвь, Петр Лаврович Лавров! — усмехнулась преподавательница. — Уже проходили, Андрюшенька!

— По-моему, мы проходили все, чем занимается Дмитрий со своими боярами, хе-хе-хе! — Павел Петрович указал толстым пальцем в сторону радиоприемника.

— Значит, с архаичной властью и бороться надо архаичными методами! — сострил Арсений Алексеевич. — Историческими, я бы сказал! Инна Станиславовна, еще чайку?

— Да-да, пожалуйста! — Исчезла половинка от половинки конфетки.

— Какими именно историческими методами? — не унимался юморист-японовед. — Крестьянскими восстаниями, дворцовыми переворотами, хе-хе-хе?

— Выстрелить из «Авроры»!

— Приплыть из Мексики на лодке «Гранма» и развязать партизанскую войну!

— Взять Бастилию!

— Вам бы все шутки шутить, — вздохнула Инна Станиславовна.

В ту секунду, когда она отправила в рот последний кусочек конфетки, трансляцию языческого празднества неожиданно прервали для срочного сообщения.

— Как только что стало известно, — объявил дик тор, — в Пермском княжестве малочисленная группа заговорщиков, объединенных ненавистью ко всему славянскому, произвела нападение на острог, в котором содержится Сашка Филиппенков сын, ворог земли русской. Очевидно, эта нелепая попытка мятежа вызвана вестями о новом судилище над сим узником. Князь Пермский уже выслал против бунтарей усиленный наряд дружины. Очевидно, что опасности для государства эта кучка безумцев не представляет…

— Не представляет… — задумчиво повторил Андрей.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спросил Крапивин.

— Кажется, да! Если власти заявили, что орудует малочисленная группа, не представляющая опасности, значит, наверняка тюрьму осадили несколько тысяч человек, и речь идет о полноценном восстании!

— Допьем чай, хе-хе-хе, и поддержим!

— Да какой может быть чай! — Виктор Николаевич вскочил со стула. — Что мы сидим?! Сколько вообще можно сидеть тут и дуть горячую воду?! Пойдемте к декану, к ректору, заявим о своей позиции! Пойдемте на площадь, в конце концов! Держу пари, не пройдет и часу, как перед городской управой соберется пикет!

— Согласен, — произнес Андрей и тоже отставил чашку.

Почему-то он не переставал думать об однофамильце. Как он там сейчас? В голове вертелась картина из какой-то популярной книжонки: маркиз де Сад, прильнув к окну Бастилии, призывает народные массы на ее штурм.

## 40

Александр Петрович накануне снова угодил в карцер: на этот раз за то, что пытался внушить младшему надзирателю, что письмо от Прошки к Софье поддельное. Он сидел на полу и мысленно сочинял письмо Нинель Ивановне в женскую колонию, собираясь записать его по возвращении в общую камеру, когда за стенами раздались странные звуки. Сначала возбужденные крики, потом выстрелы и взрывы, рев толпы.

Филиппенко заметался в своем каменном мешке, как тигр в клетке. Он не мог даже предположить, что происходит. Воображение рисовало самые разные картины: пожар (если так, его непременно забудут выпустить, и он погибнет), война, падение атомной бомбы, бунт заключенных (наиболее вероятно, но совершенно бесперспективно).

Шум усиливался. Невидимые руки разбивали невидимое стекло, нажимали на невидимые курки, рушили невидимые преграды. Невидимые ноги в воинских сапогах или армейских ботинках топали по коридорам. Ничего хорошего все эти происшествия не сулили. Спрятаться в карцере было негде. Александр Петрович забился в угол и приготовился к худшему.

Послышались удары по железной двери карцера. Народу в коридоре, судя по всему, было немало. Все орали, возмущались, матерились — теперь Филиппенко уже разбирал отдельные слова, но сути происходящего по-прежнему не понимал.

— Отпирай, собака!!! — крикнул кто-то.

— Отпирай, а то застрелим! — присоединились несколько голосов. — Ну, живо, ключ достал!!!

С замиранием сердца Александр Петрович услышал лязганье замка. Ему казалось, что дверь открывается медленно, как фильмах ужасов. А потом — буквально за какое-то мгновение — карцер наполнился людьми, ликующими, радостными, кричащими. Филиппенко не успел ничего понять. Его подхватили и вынесли наружу.

Александр Петрович никогда не летал во снах, никогда не прыгал с вышки, никогда не выбрасывался с парашютом. Сейчас он первый раз в жизни почувствовал себя птицей.

— Да здравствует Филиппенко! — кричала толпа.

Люди несли его на руках.

— Да здравствует свобода!

— Да здравствует Петр Первый!

Голова Филиппенко кружилась: от счастья, от волнения, от высоты, от неожиданного потока свежего воздуха. Неужели это случилось?! Неужели он свободен?!

Толпа быстро соорудила небольшое возвышение из обломков, образовавшихся во время штурма. Александру помогли на него взобраться. Отсюда, сверху, ряды восставших оказались многочисленней, чем думалось изначально. Многие спешили запечатлеть исторический момент на фото— и видеокамеры. Петровские триколоры реяли над тысячами ликующих лиц.

Снизу Филиппенко протянули мегафон.

— Товарищ! — попросил его какой-то человек с усами и бородой. — Объяви всем свое мнение относительно «подложности» Петра Первого. Народу необходимо услышать правду.

Душа Александра Петровича преисполнилась торжества. Наконец-то этот момент наступил! Наконец-то он это сделает — вернет старую историю в положение официальной! Прежние учебники вернутся в классы, прежние учителя будут вдалбливать прежние знания прежними методами, прежние профессора будут по-прежнему нападать на «альтернативную хронологию». И эта хронология снова станет модной! На ней опять можно будет зарабатывать деньги!..

— Фи-лип-пен-ко! Фи-лип-пен-ко! — скандировала толпа.

Да, под своей фамилией делать это, конечно, уже не получится. Но можно взять псевдоним! И тогда снова: здравствуйте, слава, поклонники, деньги!

— Петр Первый не был подменен! — торжественно объявил Филиппенко.

Толпа радостно завопила как единое целое.

— Письмо от Прошки к Софье подделано!

Люди вокруг плакали от счастья, вскидывали руки, обнимались. Филиппенко бегло подсчитал, сколько бы денег он заработал, если бы реализовал каждому из присутствующих по экземпляру своего сочинения.

— Все языки не произошли от русского! — заорал новый вождь революции. — Цезарь был римским императором, Эхнатон — египетским фараоном, а Иван Грозный — русским царем! Заговора тамплиеров не существует! Христианство возникло в первом веке! Евреи не пьют кровь младенцев! Пушкин — наше все!!!

— Качай его, ребята! — закричали в толпе.

Филиппенко снова превратился в птицу.

Репортеры с микрофонами и телекамерами пробивались к освобожденному диссиденту.

## 41

Свежий снег сверкал на солнце и хрустел под ногами, как в детстве. От тридцатиградусного декабрьского мороза трудно было дышать: воздух как будто стал гуще и с трудом заходил в нос. Марина думала только о том, как бы скорее попасть в помещение, когда на подходе к университету ее кто-то окликнул. Она обернулась и не поверила своим глазам: это был Новгородцев!

— Ты зачем идешь в университет? — просил Боря. — В библиотеку?

В пятницу у четвертого курса нет лекций: этот день называется «днем самостоятельной работы» и предназначен для написания курсовых и бакалаврских работ.

— Туда тоже, — сказала Марина.

— А я на кафедру, — ответил Новгородцев. — Крапивин приглашает на работу. Секретарем.

— Тебя приглашают работать секретарем кафедры истории России?

— Ну да! А что тут такого?

— Да ничего. Баранова прочит меня на эту же должность, и ради этого я сейчас иду на кафедру!

— Именно так? Выходит, мы соперники?

Повисло неловкое молчание. Не говоря ни слова, однокурсники поднялись по ступеням. Парень открыл дверь и пропустил девушку.

— Если подумать, то мне не так уж и нужна эта работа, — сказал он, когда оба сдали верхнюю одежду в гардероб и, предъявив студенческие билеты, минули пункт охраны. — Согласился пойти, раз уж позвали. С одной стороны, конечно, это неплохо: при начальстве, в курсе новостей, понимаешь работу кафедры. Связи, карьера, дружба с преподавателями, то-се. Но зарплата копеечная. Да и не мужское это дело, я подумал. Лучше уж на стройку завербоваться.

— Ладно, брось! — отмахнулась Марина. — Не надо мне уступать. Для меня это тоже, знаешь ли, не работа мечты. Как на кафедре решат, так оно и будет. И без обид. А так у меня тоже запасной вариант есть. Знакомые рассказывали, общественная приемная партии «Новая Россия» секретаря ищет, девушку от двадцати лет с опытом политической работы…

— «Новая Россия»? — ухмыльнулся Борис. — А как же «Даждьбожичи»? Или это одно и то же?

— Это разное! — Марина разозлилась, потому что подобное предположение ей приходилось выслушивать и опровергать по нескольку раз в неделю. — От состава «Даждьбожичей» в «Новой России» не более половины! Что, они царисты, что ль, по-твоему? Нормальная демократическая партия, современная.

— Правящая, ага! Плывешь по течению, Маринка?

С тех пор как возмущенная толпа взяла штурмом тюрьму и освободила лжеисторика Филиппенко, произошло немало событий. Восстание переросло в настоящую революцию. За тюрьмой повстанцы взяли телефоны, телеграфы, вокзалы, телестудии и, наконец, на четвертый день — Кремль. Царь стал единственной жертвой отмененного им же самим моратория на смертную казнь: после расстрела Лжедмитрия привязали к баллистической ракете и выпустили из «Тополя-М» в сторону Тихого океана. Конституцию восстановили, президентские и парламентские выборы были уже на носу. Временное правительство энергично отдирало доски от заколоченного националистами окна в Европу. Иностранные надписи вновь запестрели повсюду: кажется, их стало даже больше, чем раньше. Вновь открывшиеся Макдональдсы (теперь это слово писалось исключительно латинскими буквами) предлагали теперь милк-шейки и фрайед потейтос вместо молочных коктейлей и жареной картошки. Телевизионные знаменитости щеголяли английскими выражениями, молодые певцы брали иностранные псевдонимы: это казалось еще более крутым, чем в девяностые. Даже в тридцатиградусный мороз тут и там на улице встречались люди в джинсах — настолько соскучились россияне по этому атрибуту либерализма.

Жизнь вернулась в прежнюю колею, университетский совет выбрал нового ректора, истфак — нового декана, профессиональные историки вернулись на кафедры, иностранные дипломаты — в посольства. Нефть снова потекла в Европу. Вот только на жизни народа это пока что никак не отразилось.

Партия «Новая Россия» была одной из тех политических сил, что активнее других участвовали в низложении монарха, пропагандировали возвращение к ценностям «цивилизованного мира» и имели солидные шансы набрать большинство в Конгрессе (слово «Дума» больше не употребляли как одиозное и ассоциирующееся с периодом реакции и обскурантизма).

— Я просто устраиваюсь туда, где есть работа, — буркнула Марина.

— И туда, где хорошо платят! — съязвил Новгородцев.

Раньше они никогда не были так близко к ссоре.

— Ну и что?! — девушка пошла в контратаку. — Надо обязательно быть в оппозиции ко всему и вся?!

— В оппозиции или нет… Надо идти за зовом совести! — патетически заявил Борис.

— Но разве не ты совсем недавно носился с книгой этого Филиппенко и кричал, что царя надо низложить и восстановить петровское реформы? Разве не эта твоя компания была в авангарде всех выступлений в сентябре?

— Филиппенко брехло, а все это низкопоклонство перед Западом — омерзительно. Мы боролись вовсе не за него!

— А за что?

Новгородцев промолчал. Наверно, он не знал ответа на этот вопрос.

Факультет снова зажил обычной жизнью. В коридорах развесили стенгазеты с фотографиями летних практик. На снимках — люди вокруг костров, люди с лопатами, люди с грязными лицами, люди с пивными бутылками, люди, обернутые простынями на древнеримский манер, люди, держащие в руках обломки орнаментированной керамики и обрывки берестяных грамот. На доске объявлений по-прежнему громоздились записки. Расписание сессии и зачетной недели составили вовремя. Секретарша декана с чайником в руках заставила посторониться многочисленную очередь в женский туалет. Стоявшие здесь и там кучки студентов обсуждали актуальные проблемы: первая — у кого отксерить конспект по культурологии, вторая — кто стащил из читального зала литературу для подготовки к семинарам по источниковедению, третья — куда пойти выпить, четвертая — является ли бранным слово «патриотический».

— Как ты думаешь, нас специально вызвали в одно и то же время? — спросила Марина. — Хотят устроить поединок?

— Не знаю. — Новгородцев пожал плечами. — Меня вообще-то не приглашали именно сегодня. Крапивин просто просил зайти в любое время на этой неделе. В любом случае, сейчас мы все выясним.

И Боря распахнул дверь кафедры.

Обстановка внутри была обычной: Арсений Алексеевич накачивал примус (электричество при новой власти давали, но с перебоями), Крапивин растапливал буржуйку старыми курсовыми. Баранова — грузная дама пенсионного возраста, читавшая общий курс по истории России девятнадцатого века — консультировала дипломников. Виктор Николаевич любовался очередным малотиражным сборником, который аспиранты привезли с какой-то конференции.

Боря и Марина поздоровались.

— Мы пришли по одному и тому же делу, — сообщил Новгородцев. — Собираемся соперничать за должность секретаря.

На кафедре возникло замешательство. В мнимом противостоянии претендентов на секретарство (каждый из которых, по большому счету, вполне обошелся бы без этой работы) отразилось реальное противостояние Барановой и Крапивина — двух кандидатов в заведующие кафедрой. Каждый из них считал своего протеже единственным и собирался предъявить его коллегам несколько позже. По лицам преподавателей было заметно, что складывается неудобная ситуация.

Охваченные смятением преподаватели почувствовали полную растерянность. Но дверь неожиданно открылась, и в комнату вошел Андрей Андреевич, тот самый преподаватель, который — Марина мгновенно его узнала! — вел в прошлом году у третьекурсников семинары по истории России восемнадцатого века. В руках у него была самая несвойственная для него вещь на свете — бутылка шампанского. Следом за ним шла девушка в белом платье.

— Сюрприз!

— У нас сегодня свадьба!

— После загса мы решили заглянуть на родную кафедру!

Преподаватели заволновались, кинулись обнимать новобрачных, побежали ставить чайник, бросились вытаскивать заначки, доставать коробки с конфетами, заспешили на поиски коллег. О двух кандидатах в секретари мгновенно забыли. Кафедру истории России наполнила атмосфера праздника.

«Остаться или уйти? — подумала Марина. — Шампанское это, конечно, неплохо, но вряд ли я — тот человек, которого Андрей Андреевич очень хотел бы видеть на своей свадьбе».

Она вопросительно взглянула на Бориса. Тот был мрачен. Бросив несколько унылых взглядов на новобрачных, он буркнул: «Ну, хоть кому-то эта подделка принесла счастье!», развернулся и едва ли не бегом покинул кафедру.

Что заставило Новгородцева так поспешно удалиться и что означала брошенная им фраза, так никто и не понял.

## 42

Нинель Ивановна домыла всю посуду, вытерла, расставила по полкам и на цыпочках прошла в большую комнату. Муж не любил, когда ему мешают работать, но Нинель Ивановна ужасно по нему соскучилась за год, проведенный в женской колонии. С пересмотра дела о поджоге N-ского архива, истинный виновник коего, похоже, никогда не будет найден, минуло три месяца. Гардеробщица и бывшее светило лжеистории подали заявление в загс тотчас же после выхода невесты на волю. Под давлением общественного мнения расписали их на следующий же день. Бракосочетание бывших заключенных, познакомившихся на следствии во время очной ставки, стало главной темой светской хроники. Гламурная пресса после свержения царского режима стала даже более популярна, чем в «нулевые».

Пока пара, познакомившаяся на почве интереса к заговорам и разоблачениям, временно разбившись, пребывала за решеткой, некто неизвестный и лишенный представления о честности использовал фамилию любимого Нинели Ивановны, чтобы опубликовать пару книжонок и продать их обманутым читателям огромным тиражом. Филиппенко не стал подавать в суд — все, что связано с судами, он отныне терпеть не мог. Поддельные сочинения помогли Александру Петровичу выйти на свободу — так и на том им спасибо!

Кроме прочего, в глубине души Филиппенко надеялся, что две опубликованные самозванцами брошюрки помогут ему поддержать былую славу. Но, увы, не тут-то было! Оказалось, что альтернативная история совершенно потеряла популярность. Даже сын Нинели Ивановны заявил, что не желает более даже слышать о масонских заговорах и злокозненных Романовых, сокрывших от народа настоящие события: «Сначала историчка в школе, теперь вы! Задолбали!»

Слава диссидента, окружавшая Александра первый дни после стихийного освобождения, тоже быстро улетучилась. Новостным агентствам было больше нечего про него рассказывать. Политические проекты Александра не получили должного развития: на выпавший из рук Лжедмитрия сладкий пирог власти слетелись другие птицы — куда более умелые, богатые, цепкие, чем Филиппенко. Одним словом, вышло так, что, решив проблемы с законом, Александр оказался лицом к лицу с безработицей.

Как приятно было видеть мужа выбранного, кажется, еще тогда, по книгам, до безумно романтичного знакомстве в гардеробе N-ского архива, где он появился с эротичной бородой, в загадочном плаще! И как горько — наблюдать за его страшными метаниями в поисках какого-то другого пути в жизни, заработка, поприща! Нинель — она теперь служила гардеробщицей в одном НИИ, набитом инженерами — советовала мужу стать писателем, фантастом, например. Тот жутко оскорбился и ответил, что науку никогда не бросит. Так что жили пока только на зарплату, получаемую Нинелью. Филиппенко обещал, что он вот-вот начнет работать и тогда уж свернет горы, принесет в семью вагоны золота. И вот сегодня утром, Александр, объявив, что отныне посвятит себя теоретической физике, впервые за три месяца уселся за бюро, взял ручку и бумагу.

Гардеробщица тихо приблизилась к мужу. Обняла его мощную спину, нежно приникла к нему, зарылась носом в слегка поседевшую шевелюру. А потом из-за плеча взглянула на листок, лежавший перед Филиппенко. Там было написано:

«В 1802 году, когда наполеоновские солдаты уже размахивали кулаками перед носом Папы римского, французский ученый Люссак открыл свой скандально известный закон:

V/T = const,

то есть при конституционном режиме скорость газа прямо пропорциональна времени его нагревания.

Этот закон мог бы перевернуть мировые представления о физике, но догматичная Французская Академия (ранее волюнтаристски запретившая ученым поиск вечных двигателей) в сговоре с католической церковью, заинтересованной в сохранении своих тайн и переполненной ненавистью к представителям нетрадиционной сексуальной ориентации (Люссак был геем) воспрепятствовали развитию идей французского ученого.

Известно, что период колебания груза на пружине рассчитывается по формуле:

T = 2ϖ√m/k

Очевидно, что

V/const=2ϖ √m/k

Отсюда получаем число ϖ:

п=V:(2const√m/k)

Между тем, советским людям в течение семидесяти лет морочили головы, заставляя их повторять, что это число равняется 3,14. Этот факт весьма любопытен, учитывая, что 1314 год — это год расправы над тамплиерами, год казни Жака де Моле, проклявшего французских государей!

Так же интересны результаты, которые можно получить при перемножении удельной теплоемкости биссектрисы и времени, в которое наполнится ванна с маленьким отверстием…»

— Любимый! — нежно шепнула Нинель Ивановна. — Да ты же просто гений! А скажи, удельные князья и теплоемкость как-то связаны?